На следующий день он поехал в мамину квартиру. Дверь открылась легко, внутри было тихо и холодно. Запах старых книг, пыли и ромашкового чая. Он нашёл коробку: детские рисунки, пластилиновые поделки, открытки на 8 марта. На всех — надпись: «Для мамы». И даты. Она берегла каждый клочок.
Он сел на пол прямо у шкафа. Разбирал коробку по одной вещи. Фотографии — выцветшие, но аккуратно вложенные в файлы. На обороте: «Паша в садике. Паша с машинкой. Паша читает». Он вытер пальцем пыль с одной и долго держал её в руках.
Он привёз коробку домой. Дети обступили его с двух сторон, перебивая друг друга. Павел открывал крышку и комментировал:
— Это бабушка Анна. Она любила природу. Сажала цветы. Смотри — это я лепил ей в детстве.
Дети слушали, затаив дыхание. В его голосе появилась нежность, которой раньше не было.
— А это что? — спросил сын, держа в руках пожелтевшую бумажную птицу.
— Она учила меня делать такие. Только руками показывала, без слов. Мы сидели вместе за столом. Мне тогда лет пять было.
Через день дочка, потупив глаза, сказала:
— Пап, а можно я сегодня сама на кружок пойду? Я уже взрослая, а когда ты рядом, все оглядываются… неудобно как-то.
Павел замер. В её словах звенело что-то до боли знакомое. Он вспомнил, как однажды сам, краснея, отговаривал маму приходить на школьный утренник.
Он поехал к отцу. Без предупреждения. Тот открыл не сразу.
— Ты бросил её, — сказал Павел. — А она… Она всю жизнь вытаскивала меня. А ты даже на похороны не приехал.
Отец молчал. Павел развернулся и ушёл.
Он не хлопал дверью, не бросал слов — просто ушёл. Шёл по улице медленно, под холодным ветром. Пустой. Он не помнил, как оказался дома.
На следующий день Павел поехал с дочкой на кладбище. Они не разговаривали по дороге — в машине не звучало ни музыки, ни слов. Только шорох дождя по стеклу. Павел остановился у входа, вышел первым, открыл заднюю дверь, дождался, пока дочка аккуратно выберется, сжимая в руках свёрнутый лист бумаги.
Когда они дошли до самой могилы, Павел на мгновение остановился. Кладбище было пустое, тихое и вымытое дождём. Они с дочкой стояли у свежей могилы. Земля ещё не просела, венки тускнели под моросящим дождём. Девочка прижимала к себе свёрнутый листок бумаги, словно боялась потерять.
— Можно? — тихо спросила она, глядя на него снизу.
Девочка положила рисунок у подножия. На нём — дом, цветы и улыбающаяся женщина. Надпись кривыми буквами: «Бабушка».
— Прости меня, мама. Я тебя слышу.
Он присел на край бетонного бордюра рядом. Молча. Дождь больше не шёл, только ветер колыхал мокрую траву. Тишина уже не давила — она просто была. Как будто что-то внутри отпустило. Стало не легче, но стало возможным дышать.
Он не стал торопиться домой. Они с дочкой сидели молча, она прижималась к нему плечом. Он чувствовал её тепло, её молчаливое принятие. И впервые за долгое время не хотелось отгораживаться.
Вечером он зашёл в комнату сына. Тот сидел на полу, собирая из кубиков какую-то башню.
— Помнишь, ты говорил, что у тебя дракон? — спросил Павел.
