Она знала его. Знала эту осторожную, расчётливую жилку в нём. Того Михаила, который никогда не тратил больше, чем надо, который покупал ей платье только по скидке и который всё просчитывал вперёд.
И тогда она приняла решение — не говорить. Пока не поздно. Пока срок не перешёл ту грань, за которой уже нельзя вмешаться.
Пусть свыкнется с мыслью, что будет отец. А потом — уже будет поздно что-то менять.
Анна гладила живот, в котором жила тройная надежда, и повторяла:
— Вы — мои. Что бы ни было. Я вас никому не отдам.
Время шло. Живот рос быстро — слишком быстро. Анна всё чаще ловила на себе взгляды прохожих, и всё труднее было скрывать волнение. Внутри неё росли трое детей. Трое. Маленькие, живые, настоящие. А Михаил, казалось, и не замечал.
Он по-прежнему приходил поздно, отмахивался от разговоров, говорил:
— Устал. Завтра обсудим.
Но завтра не наступало.
Анна пыталась подойти к нему осторожно. Вечером, когда он сел ужинать, она налила ему суп, села рядом и сказала:
— Миша… Я была на УЗИ.
Он не оторвал взгляда от телефона.
— У нас будет не один ребёнок.
— Двойня? — бросил он с видом усталости.
— Тройня, — выдохнула она.
Он поднял глаза. Смотрел в упор, будто не понимал, о чём она говорит.
— Да. Два мальчика и девочка.
Он молчал. Потом встал, не доев, взял ключи:
— У меня встреча. Позже поговорим.
На следующее утро Анне стало плохо. В голове — как будто туман. Она пошла помыть посуду — схватилась за живот. Схватки. Паника.
Михаил был недоступен. Телефон отключён. Она сама вызвала скорую, сама собрала сумку и поехала в роддом.
Роды были тяжёлые, но тройняшки родились здоровыми. Три крошечных комочка.
Через два дня — звонок. Михаил.
— Где ты, чёрт возьми?! — заорал он. — Ушла, ничего не сказала! Я работаю, а ты исчезаешь, как…
— Я в роддоме, Миша, — сказала она спокойно. — Родила.
Когда он приехал, в руках держал пластиковый пакет с детскими пеленками. Увидел детей — и побледнел.
Он сел. Долго молчал. Потом поднял голову и выдал:
— Может, ну… одного — в дом малютки? Хотя бы одного. Это же… экономия.
Она не сразу поняла, что он говорит всерьёз. А потом просто встала, подошла и сказала
— Забирай свои пелёнки и уходи.
Михаил сорвался. Начал кричать. Обвинил её в наивности, в том, что «подставила его», говорил про деньги, говорил, что «не факт, что дети его». Вышел, хлопнув дверью. И больше не вернулся.
Анна смотрела в окно. На подоконнике лежала его сумка.
А рядом, в прозрачных кроватках, спали её дети. Все трое. Её счастье. Её судьба.
Анна не плакала. Не в тот день, не на следующее утро, не даже когда выписывали из роддома. Было не до слёз — в руках трое младенцев, за спиной — пустота. Михаил исчез. Телефон молчит. Никаких извинений, никаких денег. Только эхо его слов: «Может, одного — в дом малютки…» Она набрала номер мамы. Голос дрожал, но держалась:
— Мама, я домой… Можно?
Отец приехал на старенькой «Ниве». Вышел из машины, подошёл к Анне и долго стоял, глядя на троих новорождённых. Потом сказал:
