— Привет. Яна. Нет, не переводила. И не собираюсь. Секция для Ани — это ваша ответственность, не моя. Да, даже если я жена брата. Я не подписывалась оплачивать вашу жизнь. Хотите — обижайтесь. Хотите — вычёркивайте. Я вас не нанимала. До свидания.
Следом — голосовое Галины Петровны:
— А я ведь тебя защищала. Сначала. Думала — девочка умная. А ты неблагодарная. Всё в себе, всё про себя. А женщина должна отдавать. Ради семьи. Ради мужа. Ради общего. А ты только про «своё». Это не по-нашему. Ты не семья.
Яна слушала и чувствовала… освобождение. Вот и отлично. Раз не семья — так и права качать не надо. Значит, все долги аннулированы.
Она вернулась в съёмную квартиру через три дня. Дима ждал её на кухне. Сидел тихо, как школьник после вызова к директору.
— Привет, — сказал он, подняв глаза.
— Привет, — кивнула она. — Я пришла за своими вещами.
Он встал. Неловко, медленно.
— Я… не знал, как это всё вырулить. Мама, Марина, они давят. Они всегда давят. А я не хотел ссор. Думал, утрясётся.
— А оно не утрясётся. Это не каша. Это мои границы. А ты их слил. — Я просто боялся…
— А ты не понял: я ушла не потому, что боялась. А потому что устала быть в доме, где мои деньги ценятся больше, чем я.
— Значит, всё? — тихо спросил он.
— Да. Завтра я подам на развод.
— А можно я хоть чемодан донесу?
— Можешь. Это будет твой вклад. Без претензий и долгов.
На следующее утро Яна вышла из ЗАГСа с чувством, что дышит впервые за много лет. Свободно. Без надзирателя за плечом.
Она посмотрела на небо, на мокрый асфальт, на людей, спешащих по делам.
И всё казалось новым.
Прошло девять месяцев. Ровно столько, сколько вынашивают новую жизнь. Яна выносила свою.
Квартира была маленькая — однушка на девятом этаже, с советской плиткой в ванной и окном, выходящим на мусорные баки. Но это была её квартира. Её имя в выписке из Росреестра. Её кофеварка на кухне. Её занавес… ой, нет, жалюзи. Проклятые дизайнеры, не угонишься за терминами.
И самое главное — её тишина. Та самая, в которой никто не требует денег, не присылает голосовые с «Анечка без секции, как же жить», и не ест её йогурты, потому что «тебе всё равно не жалко, ты ж зарабатываешь».
Всё было спокойно. Почти скучно. И, как часто бывает, именно в эту «тихую заводь» снова прилетела булыжником прошлое.
Началось всё с письма. Бумажного, из почты. Почерк — размашистый, гневный. От кого? Ну конечно же, от неё — Галины Петровны.
«Яна, ты можешь сколько угодно жить в своей коробке, но пойми: от семьи не убегают. Мы всё ещё помним тебя. Аня поступила в музыкальную школу, и нам снова нужна помощь. Мы к тебе как к родной, а ты всё бежишь и бежишь. Ты считаешь себя правой? Ну так будь добра — докажи. Если у тебя действительно есть сердце, ты вспомнишь, как Дима тебя поддерживал в начале. Мы тебя не забыли. Ждём. Галина Петровна.»
Яна перечитала трижды. Потом ещё. Потом отложила. Через два часа достала снова — и только рассмеялась.
