— Господи, — покатила глазами Лена. — Ну и что, выдернули из тебя секретный пароль от банковского приложения?
— Почти. Сначала — допрос с пристрастием. Потом — моральный шантаж. Потом подключили Марину. Она мне с утра написала: «Ты ж теперь наша. Ну помоги. Ну хоть десяточку. Не обеднеешь».
— Вот как интересно. А раньше ты была «чужая», когда нужно было помочь с переездом, или когда они называли тебя карьеристкой. А теперь, когда у тебя есть деньги, ты вдруг «наша». Потрясающе. И ты что?
— Я удалила сообщение. А потом собрала вещи.
— Ты молодец, — серьёзно сказала Лена. — Сейчас ты у меня. Дом чистый, унитаз не капает, свекровь не лезет под кожу. Расслабься. Утром начнём жизнь сначала. С чистого банковского счёта.
Но утром всё оказалось сложнее, чем «начать сначала». На телефоне Яны было 17 пропущенных от Димы и 3 голосовых от его матери. Ещё одно — от Марины. Короткое, но в духе семейных переговоров в стиле «а теперь она будет делать, как мы скажем».
Марина: — Яна, ты что, совсем уже? Это не шутки. Мы ведь тебя к себе приняли. Дима за тебя горой. А ты что делаешь? Бросаешь его, потому что мама его просит помочь? Не по-людски это. Не по-семейному. Послушай меня — вернись и всё обсудим, по-нормальному.
Яна сидела на диване с чашкой кофе и слушала, как очередной голос из динамика пытается «по-нормальному» отжать у неё контроль над собственной жизнью.
И ведь не ором, не кулаками. Мягко. Тепло. Почти с любовью.
— У тебя лицо как у разведчицы, которой дали приказ влюбиться в врага, — заметила Лена, входя с полотенцем на голове. — Что там, семейный штаб решил вернуть беглую казначейшу?
— Да. Все вдруг вспомнили, что я «часть семьи». Забавно, да? Пока я молчала — я была просто «эта», теперь я «Яночка». Только с банковским приложением и чувством вины.
— Ты ж понимаешь, да? — Лена села рядом. — Это не про деньги. Это про контроль. Тебя никто не спрашивает: хочешь ли ты помочь? Тебе просто говорят: ты должна.
— А ведь в начале всё было по-другому, — прошептала Яна. — Он был другой. Мы смеялись. Он говорил: мы сами построим всё, без мам, без Марины, без лезущих в душ людей. А теперь… он молчит, когда меня делят, как шубу на весну.
— Яна, — Лена обняла её за плечи, — ты борешься не с Димой. Ты борешься с системой. Его мама — это министерство морального давления. Марина — налоговая. А ты, получается, как самозанятая, которая вдруг начала зарабатывать и стала неугодной.
— Значит, что? — усмехнулась Яна. — Открыть ИП и жить одна?
— Ну, во-первых, ты всегда жила не «одна», а с собой. А это не мало. Во-вторых — может, оно и к лучшему. Тебе ж не восемнадцать. В иллюзии играть — поздно. Если человек тебя не защищает, когда тебя рвут на части — он тебя не достоин. Вот и вся бухгалтерия.
Яна кивнула. А потом… вдруг поняла: она не скучает по нему.
По себе рядом с ним — скучает. По мечтам — да. А по нему — нет.
Вечером она всё-таки решила позвонить. Но не ему. Сначала — Марине.
