— Да ты что, совсем сдурела? — свекровь попыталась преградить ей путь. — Из-за какой-то тетрадки разводиться? Паша тебе этого не простит!
Марина остановилась. Она посмотрела прямо в глаза женщине, которая три года методично разрушала её жизнь.
— Это не из-за тетрадки. Это из-за трёх лет унижений. Из-за того, что вы считаете нормальным рыться в моих вещах. Из-за того, что ваша дочь может безнаказанно оскорблять память моей матери. И из-за того, что ваш сын ни разу — слышите, ни единого раза! — не встал на мою защиту. Она сделала паузу, давая словам впитаться в ошарашенные лица свекрови и золовки.
— Я терпела, потому что любила Павла. Думала, что смогу наладить отношения с вами. Что вы примете меня. Но вы с первого дня дали понять, что я здесь чужая. Что я недостойна вашего драгоценного сыночка. Что я должна молчать и терпеть любые ваши выходки. Так вот — хватит. Я больше не буду играть роль безответной жертвы.
— Мариночка права, — вдруг подал голос дядя Миша. Его низкий, рокочущий бас заполнил маленькую прихожую. — Если бы мою жену кто-то так обижал, я бы… — он не договорил, но его сжатые кулаки красноречиво завершили фразу.
Алёна попыталась что-то возразить, но один взгляд дяди Миши заставил её прикусить язык.
— Пошли, детка, — тётя Галя мягко потянула Марину к выходу. — Нечего нам тут больше делать.
Они вышли на лестничную площадку. Марина обернулась в последний раз.
— Знаете, Лидия Николаевна, я вам даже благодарна. Вы открыли мне глаза. Показали, что я заслуживаю большего, чем быть вечной прислугой в доме, где меня не уважают. Передайте Павлу, что я желаю ему счастья. С вами. Вдвоём. Точнее, втроём с Алёной. Вы прекрасно подходите друг другу.
Дверь захлопнулась, отрезая возмущённые крики.
В машине дяди Миши Марина наконец дала волю слезам. Но это были не слёзы отчаяния или жалости к себе. Это были слёзы облегчения. Словно тяжёлый камень, который она носила на шее три года, наконец свалился.
— Правильно сделала, что ушла, — проворчал дядя Миша, выруливая на проспект. — Нечего там было делать. Видел я таких свекровей. Сына вырастят маменькиным сынком, а потом невестку грызут, что их драгоценного мальчика увела.
— Миш, не ворчи, — мягко одёрнула его тётя Галя, поворачиваясь к Марине. — Милая, ты не переживай. У нас места много, живи сколько нужно. А работа у тебя есть, слава богу. Встанешь на ноги, квартиру снимешь. Или к нам насовсем переезжай, мы только рады будем.
Марина благодарно сжала её руку. В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось «Павел». Она сбросила вызов. Через минуту пришло сообщение: «Мама позвонила, сказала ты вещи собрала. Что за дурость? Возвращайся немедленно!»
Даже не «что случилось». Не «давай поговорим». Сразу приказ вернуться. Марина усмехнулась и заблокировала номер. Следом заблокировала номера свекрови и золовки.
— Тёть Галь, а можно я у вас побуду подольше? Мне нужно прийти в себя, — попросила она.
— Конечно, солнышко. Хоть всю жизнь живи. Мы с Мишей уже немолодые, нам веселее будет втроём.
