— Ах, вот как, — медленно протянула она. — Ну что ж. Радует, что сын наконец-то научился брать чужое обратно.
— Да, по вашей школе учился. Вы — мастер в этом. Особенно по части чужих жизней.
Алексей чуть поперхнулся в углу, наливая себе компот.
Стол ломился от еды, которую готовили сутки. Анна Петровна шла по кухне, как генерал по окопам: строгая, уверенная, в блестящей кофточке, слишком яркой для её возраста и совершенно не сочетающейся с пирогом в руке.
— Садитесь-садитесь, — щебетала она. — Алексей, ты — сюда, рядом с мамочкой. Олечка, ты сядь вон туда, к окну. Чтоб тебе вид был. На улицу. Свежо.
Ольга села. К окну. С видом. Промолчала.
Тосты посыпались, как хлебные крошки: один банальнее другого. «Здоровья», «долгих лет», «не стареть душой». Кто-то напился уже ко второму салату, кто-то искал зарядку для телефона, а кто-то — как всегда — искал повод посплетничать.
— А серьги-то какие, ммм! — сказала тётка по имени Людмила, сидящая через одного от Ольги. — Это что, золотые?
— Да. Бабушкины, — отозвалась Ольга. — Моя бабушка оставила.
— Ой, как интересно! — чуть громче нужного заметила Анна Петровна. — А Алексей мне говорил, что это он купил. И подарил на юбилей. Мне.
Тишина легла над столом, как мокрое полотенце.
— Ты что сказала? — Ольга медленно поставила бокал. — Повтори.
— Что слышала, то и сказала, — пожала плечами Анна Петровна, глядя на Алексея. — Ты ж сам говорил, что купил. А потом отнял. Как будто я — нищая, и у меня и серёжек своих нет.
— Ты… ты врёшь, — прошептал Алексей.
— Что, простите? — над столом будто хрустнул лёд. Это уже Ольга. — Ты сказал, что ты их купил?
— Я… Я не знаю, как так вышло, — Алексей покраснел. — Я не хотел… Я просто тогда… Ну, сказал, чтоб не расстраивать. Что подарок. Но потом…
— А потом что? — Ольга встала. — Потом решил меня расстроить? Или что я забуду, что ты подмахнул моей памяти своей матери?
Анна Петровна заулыбалась.
— Ой, Олечка, ну неужели из-за каких-то серёжек? Господи, что за поколение! Всё делят! Вот я, помню, в молодости…
— В молодости вы, наверное, были такой же ядовитой. Только с другими губами, — спокойно бросила Ольга.
— Серьги я не верну, если вдруг ты об этом подумаешь, — холодно сказала Анна Петровна. — Они мне к кофте подходят.
— Да оставьте вы их себе! — Ольга резко сняла серьги и кинула на стол, прямо в середину блюда с винегретом. — Носите. Ешьте. Вставьте в уши и крутите. Главное — не подавитесь.
Она обернулась к Алексею.
— А ты… — голос её задрожал. — Ты был последним человеком, которому я доверяла. И ты тоже оказался «мамин сынок». Только не путай — не в смысле заботливый. А в смысле: трусливый, послушный и бесполезный.
— Нет, не Оль. А «до свидания».
Она пошла к выходу. Застёгивая пальто, как доспех. И только в дверях раздался голос Анны Петровны:
— Не забудь захлопнуть за собой. Сквозняк в доме — от женщин с холодной душой.
— А вы — захлопните рот. Сквозняк — от старости.
Дверь закрылась. Звонко. Навсегда.
