— Это не мечты. Это какая-то мания. Ты пашешь, как проклятая, с утра до ночи. На себя. Всё на себя. Не на семью.
— А я, по-твоему, не семья? — Она прижала ладонь к груди. — Я что — бухгалтер в вашей семейной фирме, или всё-таки человек?
— Ну, если бы ты была чуть мягче… — начал он, но осёкся. Потому что она уже встала.
— Вот именно. Если бы я. Вечно «если бы я». Никогда — «если бы мы». Ни разу — «а давай я». Только «ты должна». Я вам ничем не должна, Витя. Ни тебе, ни твоей матери.
Он встал, подошёл к ней, взял за плечи. Сначала мягко, потом чуть крепче.
— Не заводись. Ты же знаешь, она старая. Ей тяжело. И я между двух огней — ты меня ставишь в неудобное положение.
— Да плевать я хотела, в каком ты положении. Всё, что у тебя удобно — это когда я молчу и соглашаюсь.
Маргарита отстранилась. Говорила уже другим голосом. Твердым, как тот бетон, на который она так долго клала плитку из самоотречения.
— Я тебе скажу, что неудобно. Неудобно — это когда ты работаешь двенадцать часов, а потом слушаешь, что ты эгоистка, потому что не отдала деньги на ванну. Неудобно — это когда муж живёт с тобой, но спит ментально в маминой квартире. Неудобно — это быть всегда запасным аэродромом, когда ты у неё облажался.
Он молчал. Потому что сказать было нечего. Или, может, не хотел портить воскресенье. Но его молчание было громче крика. Она слышала в нём всё — привычку, усталость, нежелание что-либо менять.
— Я вложусь в проект подруги, — вдруг сказала Маргарита. — Я дала ей слово. И это не обсуждается.
— Свои деньги. Свой выбор.
Виктор медленно сел обратно. Как будто это был не кухонный табурет, а подножие собственной капитуляции.
— Понятно, — тихо сказал он. — Ты всё решила.
— А ты? Ты хоть раз в жизни что-то решил без маминого «надо»?
Он смотрел в точку. Она стояла перед ним, и внезапно ощутила: сейчас всё треснет. Не как в кино — не будет скандала на балконе и хлопанья дверьми. Будет хуже. Тихо. Медленно. Как ломается мебель под весом лет.
И она впервые за долгое время не испугалась. Только злилась. На всё — на него, на мать, на себя, что столько лет думала, будто ради любви стоит молчать и ждать.
В доме пахло тушёной капустой. Странное сочетание: угрюмый день, предзимье, темнеет рано, а в прихожей — этот запах, как символ чего-то советского, застрявшего между эпохами, как сама Галина Петровна. Она сидела на кухне в шерстяном жилете и точила ложкой по тарелке, будто выцарапывала правду жизни. Виктор — напротив, сутулился, как нашкодивший школьник.
— Она вложила деньги в какой-то бизнес, — сказал он, теребя край скатерти. — Не в ремонт. Не в тебя.
— А что ты хочешь, сынок? — вздохнула Галина Петровна, отложив ложку с особой, показной печалью. — Она у нас теперь дама. Деньги сама зарабатывает. Крутая. На нас — плевать.
— Не говори так… — буркнул Виктор. — Она устала. Всё это время… Она ведь работала. Ради семьи.
— Ради какой семьи? У вас детей нет! — выпалила свекровь с неожиданной, ледяной точностью.
