Но сказка о свободе закончилась быстро. Через неделю Людмила Борисовна нашла её.
Олеся возвращалась домой с покупками, когда увидела у подъезда чёткую, ухоженную фигуру свекрови.
— Ты думаешь, всё так просто? — шипела та. — Думаешь, можно бросить семью?
Олеся молча прошла мимо. Людмила Борисовна пошла следом:
— Ты обидела Артёма. Он страдает. Он не знает, что делать без тебя.
Олеся остановилась, повернулась:
— Может, спросите у него, чего он сам хочет? Или опять решите за него.
В глазах свекрови сверкнула ярость — но Олеся больше не боялась. Она знала: эта женщина умеет побеждать только тех, кто поддаётся страху.
Следующие дни были похожи на игру в догонялки. Людмила Борисовна звонила, писала, приходила. Артём появлялся раз в неделю, мялся, стоял на пороге, говорил:
Олеся слушала и кивала — и ни разу не пустила его внутрь.
Она уже выбрала свою сторону.
Лето медленно обволакивало город жарой, липким ветром и глухой тяжестью в воздухе. Олеся жила в своей маленькой студии, зарабатывала на жизнь переводами, наводила порядок в собственном хаосе — и впервые за долгое время дышала так, как хотела сама.
Но борьба ещё не закончилась.
Однажды утром в дверь позвонили. За порогом стоял курьер с букетом роз и запечатанным конвертом. Внутри — письмо от Артёма:
«Прости, я запутался. Я хочу всё вернуть. Мама обещала больше не вмешиваться. Дай нам шанс».
Олеся положила письмо на стол, не открывая. Смотрела на него как на чужой документ.
Было уже поздно. Они оба слишком долго притворялись, что всё в порядке.
Прошло 2 дня. Потом Артём сам приехал. Он выглядел другим — каким-то постаревшим, потерянным. Стоял на лестничной клетке, теребя ремень сумки:
Олеся впустила его. Внутри всё дрожало — не от любви, не от злости, а от острого осознания: она переросла это.
Они сидели на стареньком диване. Вокруг пахло свежей краской и надеждой. Артём говорил:
— Я понял. Я слишком зависел от неё. Я был дураком. Я хочу исправить всё. Давай попробуем ещё раз.
Олеся слушала его — и в груди у неё поднималась волна странной жалости. Но не любви.
Он действительно хотел всё исправить. Только не понимал: исправить невозможно. Он всё ещё думал в категориях «мы», а она давно думала в категориях «я».
— Мама готова продать квартиру и купить нам другую — подальше. Только бы мы снова были вместе.
«Мама готова». Не «я готов». Не «я решил». Основа — мама.
Всё по кругу. Всё то же самое, только в другой обёртке.
И тогда Олеся поняла: даже если Артём искренне хочет изменений, он не умеет жить без её дирижёрской палочки. Он не может быть свободным.
А она больше не желала быть частью их сцены.
— Прости, Артём. Я не могу вернуться в это.
Он смотрел на неё с непониманием — как ребёнок, которого оставили одного на незнакомой улице.
— Серьёзно, — мягко сказала она.
Он ушёл, пошатываясь, не оборачиваясь.
И на сердце у Олеси было не облегчение, не радость — пустота. Но это была её пустота. Не навязанная, не продиктованная.
Казалось бы, на этом всё.
