Они ушли, о чем-то оживленно шепчась на лестнице.
Суд начался в сентябре. Я волновалась безумно. Юлия Петровна подготовила все документы, привлекла свидетелей. Коллеги по работе подтвердили, что я всегда говорила об этой квартире как о своей. Соседи рассказали, что я делала ремонт, покупала мебель, ухаживала за домом.
Николай с мамой утверждали, что переоформление было сделано для защиты имущества от возможных долгов.
— От каких долгов? — спросил судья.
— Всякое может случиться, — ответила свекровь.
— У ответчика есть долги?
— Тогда от чего защищали?
— От кризиса, от санкций…
— Это не основания для отчуждения имущества.
Дело тянулось три месяца. Я каждый день ходила в суд, слушала, как разбирают мою жизнь по частям. Как подсчитывают, сколько денег я вложила в квартиру, сколько лет прожила в браке, какие у меня права.
В декабре суд вынес решение. Дарственную признали недействительной. Квартира возвращалась в общую собственность.
— Это значит, что я могу остаться? — спросила я у адвоката.
— Это значит, что вы имеете право на половину квартиры. Или на компенсацию в размере половины ее стоимости.
— Можете остаться жить в квартире. Имеете право.
Я вышла из суда и впервые за полгода почувствовала, что могу дышать свободно. Николай с мамой стояли у здания суда. Они о чем-то спорили.
— Лена, — окликнул меня бывший муж. — Можно поговорить?
— Ты же понимаешь, что совместная жизнь теперь невозможна.
— Давай договоримся по-хорошему. Я выкупаю твою долю.
— Ну… за разумную сумму.
— Половину рыночной стоимости?
— Лена, будь разумной.
— Я была разумной двадцать три года. Теперь буду справедливой.
— Это значит, что я остаюсь жить в квартире. А ты можешь жить где хочешь.
