Люба умерла во вторую волну. К тому времени она ходила с тугим животом, опять вся отекшая. Как выяснилось потом, почки совсем отказали, но почему-то вовремя все это не выявили, и когда она попала в инфекционку, было уже поздно. На прощание пошла даже мать — она хоть и ненавидела Любу, но все же смерти никому не желала, тем более матери внучки.
— Олег, ты должен ее забрать! — сказал мать ему сразу, как только узнала об этой трагедии.
А дело-то было в том, что Танечка была записана на него — этого они не посмели у него отнять. Он и алименты платил, все как надо. Мать ему про это и сказала: дочь твоя по закону, тут и думать нечего.
В опеке тоже так сказали. Это уже Генка подсуетился, побежал узнавать, как ему Танечку себе оставить.
— Что значит себе? — строго спросила женщина в квадратных очках и с малиновой шевелюрой. — У ребенка отец есть.
Олег знал, что это случится — Генка пришел к нему, на себя непохожий, еще более худой, чем обычно, небритый и с грязными патлами, он так и носил длинные волосы, хотя давно отошел от всей этой эзотерики и прочего.
— Водка есть? — спросил он.
Олег пропустил его внутрь. Водка у него имелась.
— Отдай мне Танечку, — тихо проговорил Генка. — Без нее я совсем сдохну. Я все понимаю, но она меня папкой считает, а у меня только она одна и осталась, ты же знаешь.
Олег знал. Отец Генки прожил без супруги три года, не смог без нее. Может, и Генка так? Он испугался своих мыслей, потряс головой.
— По закону нельзя, — объяснил он. — Ты же сам знаешь.
— Да кто это проверять будет, — отмахнулся Генка. — Мы в опеке скажем, что ребенок у тебя, и все дела.
— Ага, а то в садике не узнают, какой из отцов ее забирает?
— Да придумаем что-нибудь!
Понятно было, что договорится и придумать можно, не в этом соль разговора была. Олегу нужно было решить согласен ли он на это принципиально.
— Я подумаю, — произнес он. — Ничего не обещаю.
На него давили со всем сторон: мама звонила и требовала забрать ребенка, или она сама это сделает, из садика звонила растерянная заведующая, потому что ей, в свою очередь, названивали из опеки, братья поделились на два лагеря — старший был на маминой стороне, младший на Генкиной.
— Ты о ребенке подумай, — говорил младший. — Она и так матери лишилась, а теперь еще и отца потеряет?
В голове стучало, грохотало, дергалось. Олег до сих пор не верил, что Любы больше нет, потому что не видел ее мертвой — тело кремировали, была только прощальная церемония. Когда он думал об этом, сердце сжималось до размера пятирублевой монетки, а потом расширялось, и ему казалось, что сейчас оно взорвется как бомба. Пусть бы она жила с тысячами Генок, но лишь бы жила…
Решение он принял такое, какое бы приняла его Люба. Он ее хорошо знал, хотя и прожили они недолго. Как-то она рассказала, что отец ее ушел из семьи, когда ей было семь, и больше она его не видела. Мать ее вышла замуж повторно, отчим был неплохим человеком, но все равно — не отец.
