Лида делала вид, что сына у них нет. Но это только внешне. Несколько раз за день она ловила себя на мысли о том, что-то по привычке рассматривает куртку, прикидывая, не будет ли она слишком широкой ему, то кладет в корзину зефир в шоколадной глазури, хотя никто, кроме Сашки, его не ест. Лида вздыхала, выкладывала зефир обратно на полку и шла за вафлями, которые любил муж и дочка Соня, и в очередной раз повторяла про себя: «Когда я его упустила?».
Мужу про это говорить было нельзя. Он выбросил все вещи и фотографии сына, и стоило кому-то случайно упомянуть Сашу, он жутко бесился. Однажды даже разбил сервант и порезался, и Лида целый месяц пыталась свести с пола пятна крови, но в итоге сдалась и купила новый палас и прикрыла пятна им. Она понимала, почему муж так злится — он всегда видел в сыне ее брата Гену, который когда-то сломал ему жизнь. Да и Лида сама, если честно, всегда знала, что в сыне внезапно проступили гены брата, которого она всю жизнь старалась забыть, как сейчас пыталась забыть сына. И только сейчас она стала понимать мать, которая до самого последнего дня продолжала надеяться, что ее сын однажды объявится.
— Это все дурная кровь твоего брата! — кричал муж, когда Саша отказался ходить на борьбу, хоккей и вообще в любую спортивную секцию, попросившись отдать его в музыкальную школу. — Ты слышала, что он говорит? На скрипку его отдать! Нет, я понимаю, если на гитару, это еще куда ни шло. Но на скрипку! Он что, девчонка?
Девчонкой дразнили Гену в школе. Брат носил длинные волосы, одевался в короткие приталенные цветные рубашки и слушал странную музыку. И напрасно он пытался объяснить, что это такой стиль и показывал заграничные журналы — в школе на окраине города, где учились в основном дети рабочих мясокомбината, плохо понимали такой стиль и такие журналы. Генку много раз били, и Лида сначала его защищала, а потом прекратила. Она помнила его обиженные глаза, когда в первый раз не вмешалась в очередную драку, и его слова:
— Ты как Шрам, предательница, вот ты кто!
Во рту стало солоно. Тогда Лида впервые почувствовала вкус предательства.
«Король Лев» был их любимым мультиком. Они смотрели его столько раз, что даже не убирали видеокассету со стола. У Генки любимым героем был Симба, а у Лиды — Тимон.
Генка не изменился, сколько бы его ни били. Хотел стать музыкантом или модельером. Мама говорила, что это он в деда пошел — тот был потомственным дворянином, большим ценителем искусства. Папа говорил, что все это байки, но у мамы была фамильная дедушкина печатка с гравировкой, которую она обещала подарить Генке на совершеннолетие. Генка об этом так сильно мечтал, что даже всерьез подумывал подделать год рождения в документах.
— Ты идиот? — смеялась Лида. — Неужели мама не помнит, в каком году тебя родила?
Печатка досталась не Генке, а ей. Потому что восемнадцать он уже не жил дома — связался не с той компанией, сначала стал пить, а потом и еще что похуже. Мама плакала, папа говорил, что у него нет больше сына. Прямо как муж Лиды сейчас.
