Чижов хвалил Булкину и обучал всяким интеллигентным подколам и сарказму, благодаря которым Аня научилась виртуозно отстаивать свою честь перед обидчиками и коллегами и даже смогла выбить себе повышение. А еще он читал ей стихи, много стихов… И все они, так или иначе, были в тему Аниной жизни. А иногда, когда она очень просила, он рассказывал о себе. В основном о своем прошлом: о мечтах детства, об институте, о том, как дикарем объездил весь Союз и половину Скандинавии. А еще он много рассказывал о сыне. О том, какой он замечательный, как в школе хорошо учится, как изучает искусство и занимается картингом.
Как-то раз у Булкиной и Чижова даже было что-то вроде романтического вечера. Аня налила горячую ванну, накидала в воду бомбочек, взбила пену, открыла шампанское, зажгла свечи. Они слушали Стинга через динамики Аниного телефона, болтали обо всем на свете и даже об очень личном.
Булкина периодически намекала на реальную встречу и даже пару раз звонила Чижову в дверь, но тот не открывал и всегда почему-то отказывался попадаться на глаза соседке.
— Слушай, Леш, если у тебя инвалидность какая или еще чего, ты не переживай, я тебя точно не обижу! Ты мне очень дорог стал…
— Ты ведь не влюблена в меня, я надеюсь? — спросил как-то Чижов.
— А если и влюблена, то что?
— Не обольщайся, Бу-бу, — он теперь часто так называл Булкину, — но я влюблен в Кавказские горы, черный, как нефть, кофе и первые фильмы Гая Ричи. Несмотря на то, что я классик и люблю женщин, между нами крепкое, нерушимое товарищество, как между Фредди Меркьюри и Монсеррат Кабалье.
— Ах так! Да и катись ты со своим товариществом! — не выдержала Булкина такой моральной пощечины.
Булкина обиделась и исчезла на две недели. А потом как-то раз пришла домой не одна, с каким-то мужчиной. В воздухе слышался смех, томные разговоры и имя Юра.
«Тот самый Юра…» — понял Чижов.
На минуту показалось, что у Ани с ее бывшим всё было хорошо. Они шутили, целовались, вспоминали былое, пили вино. А потом у Юры вдруг снесло крышу. То ли красное сухое в голову ударило, то ли старые обиды. Он начал кричать, потом бить посуду, потом и вовсе стал распаляться и кидаться на Булкину с кулаками. Та просила успокоиться, звала на помощь, расцарапала Юре лицо. Он немедленно бросился в ванну, чтобы смыть кровь и позже взять реванш. Булкину он запер в комнате, заблокировав дверь стулом.
— Слышь, Геракл малосольный, успокойся, — раздался чей-то суровый голос в ванной.
— Кто говорит?! — рявкнул раскаленный добела Юра.
— Говорит бывший егерь Чижов. Даю тебе две секунды на размышление: либо успокаиваешься и оставляешь Аню в покое раз и навсегда, либо я спускаюсь и проделываю в твоей голове новое окно для приема пищи, — после этого из вентиляции донесся звук передергиваемого затвора.
Юра, конечно, был не самым одаренным парнем даже в пределах лестничной площадки, но намек понял. Выбежав из ванны, он подсечкой выбил стул, блокирующий дверь в комнату, и смылся из квартиры.
