Честное слово… Когда-то эти слова что-то значили. Я открыла Паустовского на том месте, где остановилась: «Каждая минута, каждое брошенное невзначай слово и взгляд, каждая глубокая или шутливая мысль, каждое незаметное движение человеческого сердца, так же как и летучий пух тополя или огонь звезды в ночной луже, — всё это крупинки золотой пыли.»
Только вот из моей золотой пыли почему-то получается не роза, а колючая проволока долгов.
Горькая правда за чашкой чая
Районная библиотека по четвергам превращалась в консультационный центр. Юрист-волонтёр, Павел Семёнович, принимал в подсобке между стеллажами со списанными книгами. Пахло старой бумагой и пылью — запах моей жизни.
— Проходите, Валентина Петровна, — он узнал меня, мы тридцать лет в одном районе. — Чай будете? У меня термос с травяным.
Я кивнула, устраиваясь на шаткий стул. Руки дрожали, когда доставала папку с документами.
— Вот, Павел Семёнович. Кредит на меня оформлен, внучке деньги отдала. Она расписку написала, но платежи задерживает. Уже третий месяц подряд я из своих плачу. Что делать можно?
Он надел очки, внимательно изучил бумаги. Молчал долго, потом снял очки, потёр переносицу:
— Эх, Валентина Петровна… Расписка эта — филькина грамота. Без нотариального заверения, без условий возврата. Максимум — можете в суд подать, но процесс затянется на годы. А платить по кредиту надо сейчас.
— То есть я одна за всё отвечаю?
— Именно так. Банку всё равно, кому вы деньги отдали. Для них вы — заёмщик. Не платите — опишут имущество, из пенсии вычитать будут.
Имущество… Моя двушка в хрущёвке, доставшаяся от родителей. Единственное, что есть.
— Я боюсь, Павел Семёнович, — голос сорвался, — боюсь, что останусь должна до конца жизни. Мне же семьдесят уже.
Он налил чаю, пододвинул ко мне. Чай пах мятой и чем-то горьким — может, это моя горечь такой привкус давала.
— Знаете, что я вам скажу? Перестаньте платить за неё. Пусть сама выкручивается. Да, вам звонить будут, да, неприятно. Но иначе она так и будет на вашей шее сидеть.
— Но это же внучка…
— А вы — человек. С правом на спокойную старость. Подумайте об этом.
Вышла я от него как в тумане. На улице первый снег пошёл — ранний в этом году. Снежинки липли к пальто, таяли. Как мои иллюзии о том, что семья — это всегда поддержка. Иногда семья — это те, кто садится тебе на шею, да ещё и ноги свешивает.
Три часа ночи. Я сидела за кухонным столом при свете настольной лампы. Передо мной — чистый лист бумаги и ручка. Рука не слушалась, буквы выходили корявые, будто я снова первоклассница.
«Дорогая Анна,» — написала и зачеркнула. Какая она дорогая, если четвёртый месяц морочит голову?
«Анна, мне нужно сказать тебе важные вещи…»
Нет, слишком мягко. Я скомкала лист, взяла новый.
Пишу тебе не с упрёками — что толку причитать над пролитым молоком? Пишу, чтобы расставить точки над i.
Четыре месяца я плачу твой кредит. Четыре месяца слушаю обещания. Моя пенсия уходит на твои долги, а я питаюсь хлебом и чаем. Но дело даже не в деньгах.
