— Куда это вы, простите, собрались? — Арсений нахмурил свои густые брови, его настроение мгновенно сменилось с веселого на гневное.
— Никуда она не поедет! — рявкнул он. — Анна, садись на место! Быстро!
Она по старой, выжженной в подкорке привычке, сделала автоматический шаг в сторону стола. Но Максим крепко взял её за локоть, удерживая на месте.
— Эй, дружок, ты что это себе позволяешь? — Арсений тяжко поднялся из-за стола, его лицо исказила гримаса злобы. — Это моя жена, ты не забывайся!
— Жена, а не рабыня, которую можно унижать на потеху публике, — холодно парировал Максим.
— Это наши с ней личные, семейные дела! Анна, я тебе приказал — сядь! Немедленно! — его голос достиг такого тембра, что дрогнула хрустальная люстра.
Анна замерла на месте, разрываясь между годами вбитого страха и зародившимся лучом надежды. Привычка подчиняться была подобна толстым канатам, сковывающим её волю.
— Ань, — Вероника мягко подошла к ней и обняла за плечи, — пойдём со мной. Переночуешь у нас. Всё будет хорошо.
— Да вы все с катушек посрывались, что ли? — Арсений побагровел, его дыхание стало тяжёлым. — Это мой дом! Моя жена! И Анна никуда отсюда не уйдёт!
— Уйдёт, — прозвучал тихий, но абсолютно чёткий, стальной голос.
В гостиной воцарилась мертвенная тишина, в которой был слышен лишь тиканье напольных часов. Анна медленно подняла голову и посмотрела прямо на мужа. В её глазах не было ни страха, ни слёз — только холодная, выстраданная решимость.
— Я ухожу от тебя, Арсений.
— Что? — он не поверил своим ушам. — Ты? Уходишь? Куда ты, дурёха, денешься? У тебя же ничего за душой нет!
— У меня есть я сама. И этого, как выясняется, вполне достаточно.
— Да кому ты такая сдалась? Тридцать лет на шее, фигура поплыла, обабилась! Я тебя из милости, с барского плеча, терплю!
— Спасибо, — её голос не дрогнул, — что наконец-то открыл мне глаза на истинное положение вещей.
Она развернулась и пошла в прихожую. Арсений, огорошенный, поплёлся за ней.
— Стой! Ты что, это серьёзно? Из-за пары безобидных шуток?
— Это не шутки, Арсений. Это ежедневное, методичное унижение человеческого достоинства. И я устала.
— Да брось ты! Я же тебя люблю! — в его голосе впервые зазвучали нотки неподдельной, животной паники.
— Нет. Ты не меня любишь. Ты любишь процесс унижения. Это абсолютно разные вещи.
— Ну и куда ты пойдёшь, а? К мамаше в её ветхую избёнку? Коров там доить, грядки полоть?
— Буду. И знаешь что? — она остановилась у двери, — тамошние коровы, поверь, будут относиться ко мне с большим уважением, чем ты.
Она надела своё простое пальто. Руки предательски дрожали, но она с силой, через «не могу», застегнула каждую пуговицу, провела молнию — один щелчок, второй. Каждое движение было шагом к свободе.
— Анна, не дури, опомнись! — Арсений схватил её за рукав. — Давай всё обсудим, как взрослые люди! Я больше никогда! Никогда!
— Будешь, — она высвободила руку. — Ты не умеешь по-другому. Это твоя суть.
— Я научусь! Я исправлюсь!
— Нет. Прощай, Арсений.
