— Я… я в уборную, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до окружающих, и, не глядя ни на кого, вышла из гостиной, унося с собой остатки своего растоптанного достоинства.
— О, обиделась! — с самодовольным видом констатировал Арсений, разводя руками. — Ничего, привычное дело. Сейчас вернётся, надует губки бантиком и будет молчать до самого утра. Баб, знаете ли, в ежовых рукавицах держать нужно, а то распускаются, как плесень!
Максим смотрел на своего друга, с которым они прошли плечом к плечу пятнадцать лет — от беззаботной юности до обретённой стабильности, и не узнавал его черты. Арсений всегда был душой любой компании, харизматичным и щедрым весельчаком. Когда он женился на Анне, все искренне радовались: она — нежная, словно фарфоровая статуэтка, с огромными карими глазами, в которых утопало небо; он — статный, успешный, уверенный в себе. Казалось, сама судьба соединила две половинки.
Но что-то пошло не так, тихо и незаметно, как трещина в фамильном зеркале. Сначала появились «безобидные шуточки». При друзьях Арсений начал называть жену «моя дурочка», «тупица», «недотёпа». Все неловко ухмылялись, списывая на своеобразный семейный юмор. Потом стало хуже. Шутки превратились в колкие замечания, а те — в откровенные унижения.
«Смотрите-ка, моя хрюшка опять торт умяла!» — гремел он на весь ресторан, когда Анна робко заказывала себе десерт.
«Простите, друзья, моя полудохлая кошка готовить не умеет, придётся терпеть!» — извивался он перед гостями за изысканный ужин, который Анна готовила с утра.
«Что с неё, бестолковой, взять? Институт еле-еле окончила, работает за спасибо!» — это он говорил о девушке с красным дипломом филолога, учительнице, которую обожали её маленькие ученики.
Вероника тихо, но настойчиво толкнула мужа локтем в бок:
— Макс, нельзя же так, сделай же что-нибудь, это же невыносимо!
Максим тяжело поднялся:
— Пойду, подышу, на балконе.
Он нашёл Анну не в уборной, а в просторной, отделанной мрамором ванной комнате. Она стояла, вцепившись пальцами в столешницу раковины так, что костяшки побелели, и беззвучно, на сухую, рыдала. Её плечи мелко и предательски вздрагивали. Дорогая тушь расползлась чёрными ручьями по щекам, помада была размазана. Она и вправду выглядела некрасивой — жалкой и разбитой. Именно такой, какой её хотел видеть Арсений.
— Ань, ты как? — тихо спросил Максим, боясь спугнуть её.
Она вздрогнула, резко повернулась и начала судорожно тереть лицо влажными ладонями, смазывая косметику в ещё более жалкое месиво.
— Всё нормально. Я… я просто умоюсь и вернусь. Не волнуйся.
— Анна, сколько можно это терпеть? — голос Максима дрогнул от нахлынувшей жалости и гнева.
