Вера не собиралась смотреть — ей всегда казалось неприличным, грешным проявлять любопытство к личным, сокровенным вещам начальства. Но когда она протирала край стола, ее рука с тряпкой случайно, будто ведомая неведомой силой, задела легкую рамку, и та повернулась к ней лицевой стороной. Вера замерла с тряпкой в онемевших пальцах. Сердце, привыкшее к монотонному ритму, пропустило удар, замерло, а потом заколотилось так сильно и громко, что стал звон в ушах, и стало трудно дышать, будто воздух превратился в густой мед.
С пожелтевшей от времени фотографии на нее смотрела она сама. Только совсем другая — молодая, лет двадцать пять, не больше. Длинные, цвета спелой пшеницы, волосы, собранные в высокий, легкомысленный хвост, беззаботная, сияющая улыбка, летнее, цветастое платье, треплющееся на ветру… И еще двое — маленькая, смешная девочка лет трех-четырех с бантами, как у бабочек, и молодой, крепкий парень, счастливо обнимающий их обеих за плечи, его лицо озарено безграничной нежностью.
Старая, до боли знакомая фотография. Очень старая. Сделанная тридцать лет назад на скромной базе отдыха «Сосновый бор», куда они ездили всей семьей на единственный в их жизни полноценный отпуск. Еще до развода. До ссор, предательства и всего того горя, что случилось потом, сломав ее жизнь пополам.
Но как она попала сюда, на стол нового директора? И почему стоит у него, как самая дорогая реликвия?
Вера, почти не дыша, осторожно, будто боясь раздавить хрупкое прошлое, взяла рамку в руки, всматриваясь в выцветшее изображение. Сомнений быть не могло — это была она, ее бывший муж Сергей и их маленькая, любимая дочка Оленька. Тот редкий, вырванный у судьбы счастливый день, когда все было просто, ясно и безоблачно.
— Я и забыл про эту папку… — раздался у самого уха спокойный голос.
Вздрогнув так, что чуть не уронила драгоценный снимок, Вера обернулась — Андрей Павлович снова стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел прямо на нее. На фоторамку в ее дрожащих руках.
— Я… простите, — пробормотала она, поспешно, почти бросая, возвращая рамку на стол. — Я нечаянно задела, не хотела, я просто…
Но директор не выглядел рассерженным или раздраженным. Он медленно, не спеша, прошел через весь кабинет и остановился рядом с ней, его взгляд скользнул по фотографии, а потом поднялся на Веру.
— Вы ведь Вера, верно? Вера Николаевна Круглова? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала какая-то особая, бережная интонация.
— Да, — она нервно сжала руки на груди, будто пытаясь унять их дрожь. — Я не хотела трогать ваши вещи, просто нечаянно…
— Вы узнали фотографию, — это был не вопрос, а тихое, уверенное утверждение. Вера подняла на него растерянный, полный недоумения взгляд, в котором смешались страх и любопытство:
— Откуда она у вас? Это же… это же мы.
Андрей Павлович взял рамку со стола и посмотрел на фото с какой-то странной, щемящей смесью грусти и теплоты, будто вглядывался в дорогой, но недостижимый сон.
