— Семен Маркович не имел права нас так бросать! Тридцать лет руководил заводом, всех знал по имени-отчеству, а потом — бац! — и на пенсию! Будто мы для него просто винтики в огромном механизме, а не люди! — возмущенно выкрикивала полная женщина в очках с массивной оправой, нервно помешивая ложечкой дымящийся чай в граненом стакане. Ее голос дрожал от неподдельной обиды. — А этот новый, Андрей Павлович, строит из себя непонятно кого! Ремонт затеял, компьютеры новые закупил, персонал перетряхивает, будто старое белье! Чувствую я его, добром это не кончится!
— Да ладно тебе, Людмила Ивановна, — отмахнулся худощавый мужчина в потертом пиджаке цвета выцветшей хаки, его пальцы с нервным привычным жестом теребили крошки хлеба на столе. — Завод на ладан дышал, все мы это знали, но молчали. Старое оборудование, долги, конкуренты отбирают последние заказы. А новый руководитель хоть что-то делает, шевелится. Глядишь, и ветер перемен принесет нам наконец долгожданное повышение зарплаты.
— А я вам говорю — добром это не кончится! — женщина всплеснула руками так, что чай выплеснулся из стакана и растекался по столу темной, как ее настроение, лужей. — Слышали, что он весь технический отдел на курсы отправляет? В нашем-то возрасте переучиваться! Увольтесь лучше! Это же унижение!
Вера Николаевна, протиравшая подоконник в дальнем углу комнаты отдыха, тихонько вздохнула, стараясь слиться с тенями. Каждый день одно и то же — сплетни, жалобы, вечное недовольство, словно тяжелый, удушливый туман, наползающий на душу. Всю жизнь люди чем-то недовольны, ищут виноватых, но не видят собственных рук, сложенных на коленях в ожидании чуда. Она украдкой взглянула на старые настенные часы, отсчитывающие секунды ее жизни, — половина шестого. Еще полчаса, и можно приступать к уборке кабинетов руководства. К этому времени все начальники обычно расходились по домам, оставляя после себя тишину и следы своего пребывания.
— А вы, Вера Николаевна, что думаете? — неожиданно, словно острая игла, обратилась к ней Людмила Ивановна, уставясь на нее через стекла очков. — Вы же у нас дольше всех на заводе работаете, настоящая летопись в тапочках. Как вам новый директор? Чувствуете подвох?
Вера смутилась, почувствовав на себе внезапное внимание. За пятнадцать лет работы уборщицей ее редко о чем-то спрашивали, словно она была невидимой частью обстановки — шваброй, ведром или подоконником, а не живым человеком с мыслями и чувствами.
— Я… не знаю, — тихо, почти шепотом, ответила она, опуская глаза на свою влажную тряпку. — Вроде вежливый. Здоровается всегда. И смотрит в глаза, когда говорит.
— Здоровается! — фыркнула Людмила Ивановна, и ее губы сложились в язвительную гримасу. — Великое достижение! Прямо медаль ему за это вручить надо! А то, что он половину бухгалтерии сократить грозится, это как? Это по-вашему «вежливо»?
