Пробились. Мы не просто пробились, мы прогрызли эту жизнь. Димка, обозленный на весь мир, а особенно на свою родню, работал как проклятый. Он из «бомбилы» вырос до владельца небольшого таксопарка. Я окончила институт, пошла работать юристом, быстро сделала карьеру. Мы взяли ипотеку, выплатили ее за пять лет. Купили еще одну квартиру, потом продали обе и построили большой дом в пригороде, о котором я всегда мечтала. У нас родились двое чудесных детей, мальчик и девочка.
За все эти годы мы с родней мужа не общались. Димка как отрезал. Я не настаивала. Знала, какая рана у него на сердце. Он только раз в год звонил матери на день рождения, сухо поздравлял, спрашивал: «Жива-здорова?» — и клал трубку. Сереже не звонил никогда.
И вот, одним субботним утром, сидим мы на нашей веранде, пьем кофе. Дети спят. Благодать. Звонит Димке незнакомый номер. Он берет.
Я аж кофе поперхнулась.
— Что?.. Где?.. Какой еще пансионат?..
Лицо у Димки стало серым. Он молча слушал, потом коротко бросил: «Еду» — и отключился.
— Мать… в пансионате для престарелых. В каком-то жутком. Серега плачет, просит приехать, забрать ее.
Мы поехали. Это было даже не пансионат, а какой-то частный приют, больше похожий на ночлежку. Запах… я вам передать не могу. Запах старости и безысходности.
В общей палате на шестерых, у окна, на железной койке, сидела сгорбленная старуха в застиранном халате. Я не сразу узнал в ней ту самую «женщину-кремень».
— Мама? — Димка подошел к ней.
Она подняла глаза. Пустые, выцветшие.
— Димочка? Сынок? А я знала, ты приедешь… Я знала…
Она вцепилась в его руку костлявыми пальцами и зарыдала. Впервые в жизни я видела, как она плачет.
В коридоре нас ждал Сереженька. Опустившийся, какой-то помятый мужик с красным носом. От него несло перегаром.
— Димка… брат… прости… — хлюпал он.
— Что случилось? — жестко спросил Димка.
И Сереженька рассказал. Рассказал то, что мы и так уже поняли.
После того как они с Маринкой купили свою «двушку» на «бабкины» деньги, они жили припеваючи. Антонина Петровна к ним в гости ходила, как королева, внука нянчила, денег давала. И тут Маринка снова взялась за старое.
— Сережа, — запела она, — ну что мама одна в хоромах? А мы тут ютимся с сыном! Давай мамину и нашу квартиры продадим?
Купим нормальную. побольше! Маме — лучшую комнату! Будем ухаживать!
Антонина Петровна, которая всю жизнь ставила на Сереженьку, не колебалась ни секунды. Ей так хотелось быть рядом с любимым сыном, с любимой невесткой Маринкой (она ее иначе как «дочкой» не звала). Она в Маринке души не чаяла, верила, как в родную. На кого там квартиру оформляли, она и не вникала. «Главное — чтоб все вместе!» — говорила она.
Квартиры продали. Купили огромную. Маму к себе перевезли.
— Сначала все хорошо было, — бормотал Серега, глядя в пол. — А потом… Маринка стервой стала. Мать ей мешать начала. То она не так ходит, то не так смотрит. «Сереж, от нее, — говорит, — пахнет!»
Я поймала Димкин взгляд. Мы оба вспомнили бабу Зину.
— А ты что? — спросил Димка брата.
