— Ты, Ларка, совсем с ума сошла, да? — голос матери был такой, будто сейчас кто-то кастрюлей по батарее долбанул. — Чужого ребёнка взять собралась? Да над тобой же весь посёлок ржать будет! — Мам, не начинай, — устало ответила Лариса, ставя чайник на плиту. — Я же тебе уже всё объясняла. — Объяснила она! Да кому ты что объяснила? Сама себя, может, уговорила, а людям-то что скажешь? Скажут — сдурела баба, тридцать с хвостиком, а в голову — ветер!
Лариса молча присела за стол, глядя на мутное стекло окна, где отражался её уставший взгляд. Октябрь тянул по улицам холодный вечер, и небо — низкое, серое, почти касалось крыш. Листья давно слетели, ветер швырял ими по дороге, а из соседнего двора слышался грохот ведра — видно, Зойка опять бельё сушёное с верёвки снимала.
— Мам, я не хочу больше одна жить, — тихо сказала Лариса. — Я в детдоме была недавно. Ты бы видела, какие там малыши… глаза — как у котят, ищут, кому бы прижаться. Сердце прямо вывернулось. — Эх ты, — махнула рукой мать. — У самой руки-ноги на месте, не калека, а всё чужое тебе надо. Родила бы себе, не позорилась бы. Лидка вон уже троих отрастила, а ты…
Лидка, младшая сестра, действительно уже троих имела. Двое в школе, один ещё с соской бегает. И живут они в тесной халупе с Колькой — здоровым, наглым мужиком, который работу видит только на вахтах. А как приезжает, неделю лежит на диване, пиво пьёт и всех учит жизни.
— Мам, — Лариса вздохнула, — ты же знаешь, что у меня с Виталиком не вышло. — Да что там знать! — перебила мать. — Гулял он, ну и что? Мужики все гуляют. Потерпела бы чуть — вернулся бы. А ты вон гордая какая! Теперь сама варись.
Лариса сжала губы, чтобы не вспыхнуть. Сколько можно? Сколько лет одно и то же. Виталий… Сколько воды утекло с тех пор. Да, предал, да, ушёл. Но ведь не насильно же его держать? И зачем возвращать того, кто однажды плюнул тебе в душу?
Она допила чай и поднялась. — Всё, мам, хватит. Решение я приняла. И не передумаю. — Да ты хоть тресни, Ларка, — упрямо бросила мать, — никто в деревне этого не поймёт. Люди язык сломают от пересудов!
Лариса только махнула рукой. Люди, люди… они ведь всегда что-то говорят. Когда Виталий сбежал — обсуждали. Когда дом бабушкин ей достался — шептались. Когда новую мебель купила — тоже слух пошёл, будто любовник какой-то богатый помогает. Да пусть хоть что болтают, всё одно не угодишь.
Дом бабушкин стоял на окраине, у самого оврага. Большой, двухэтажный, хоть и старый, но крепкий. Лариса его любила: дерево живое, дыхание у него своё. Марфа — бабушка — сама всё хозяйство держала до последнего, и в завещании чётко написала: «дом оставить внучке Ларисе». Родня тогда взвилась, будто кто им рубль умыкнул.
— Вот наглость! — кричала тогда Лидка. — У меня трое ртов, а она одна, и ей весь дом! Да ещё и новый сарай с огородом!
Лариса тогда не спорила. Что толку? Всё равно не поймут. Сестра злость свою выговаривала по любому поводу. С тех пор и не ладили. А мать — как обычно — молчала, делала вид, что «оба правы».
