Я обернулась. Павел сидел всё в той же позе — полулёжа на стуле, одна нога закинута на другую. На нём была мятая футболка и спортивные штаны — его неизменная домашняя униформа последних месяцев. Щетина на лице говорила о том, что бриться он не собирался уже дня три.
— А почему документы на твою маму? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Если это наше общее, как ты говоришь, почему не на нас обоих?
Он поморщился, словно я задала неприличный вопрос.
— Ань, ну что ты как маленькая? Мама же объяснила — так проще будет. Меньше бумажной волокиты. Потом всё равно всё наше будет. Какая разница, на кого оформлено?
Я почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Медленная, тяжёлая, как цунами где-то далеко в океане. Пока это была только рябь на поверхности, но я знала — скоро она накроет меня с головой.
— Разница в том, что это дом моей бабушки, — произнесла я чётко, разделяя слова. — Она хотела, чтобы он достался мне. Не твоей маме. Мне.
Павел раздражённо фыркнул и отложил телефон. Теперь он смотрел на меня в упор, и в его взгляде появилось что-то жёсткое, чего я раньше не замечала.
— Слушай, хватит уже изображать из себя невесть что. Мама права — ты эгоистка. Думаешь только о себе. А о семье подумала? Мы три года по съёмным углам мыкаемся, а когда появляется возможность нормально устроиться, ты нос воротишь!
— Нормально устроиться? — я не могла поверить своим ушам. — Это отдать дом твоей матери — нормально устроиться?
— Да не отдать, а оформить! Ты что, своей свекрови не доверяешь? Она тебе что-то плохое сделала?
О, если бы он только знал. Но разве можно объяснить мужчине, который боготворит свою мать, что эта милая женщина с вечной заботливой улыбкой — настоящий психологический тиран? Что каждое её слово — тонко рассчитанный удар? Что её «забота» душит похлеще удавки?
Вспомнилось, как на прошлой неделе она зашла «просто так, проведать». Обошла всю квартиру с видом sanitary инспектора. Провела пальцем по полке, покачала головой. «Ах, Анечка, как же ты так… Пыль везде. Мой Павлик к чистоте приучен». А то, что её Павлик уже четыре месяца пальцем не пошевелил, чтобы помочь по дому — это, видимо, не считается.
Или как она приходит каждые выходные с кастрюлями еды. «Павлику нужно хорошо питаться. А ты, Анечка, всё на работе да на работе. Некогда тебе о муже позаботиться». И неважно, что я встаю в шесть утра, чтобы приготовить завтрак, что после десятичасового рабочего дня ещё и ужин готовлю. Всё равно я — плохая жена, которая не заботится о драгоценном сыночке.
— Твоя мама делает вид, что заботится о тебе, — сказала я устало. — А на самом деле она просто не хочет тебя отпускать. И ты это прекрасно знаешь.
Лицо Павла побагровело. Он вскочил со стула так резко, что тот отъехал назад и ударился о стену.
— Не смей так говорить о моей матери! Она для нас старается! Не то что ты — жадная эгоистка!
— Я работаю по десять часов в день, чтобы нас содержать! — не выдержала я. — Пока ты сидишь дома и играешь в игрушки! И я жадная?
