Александра навещала мать чаще — раз в год, иногда два. И каждый приезд домой отзывался в ней тупой болью, которая начиналась где-то в районе солнечного сплетения и расползалась по всему телу. Знакомые улицы, запах подъезда, мамина квартира с теми же обоями, что и двадцать лет назад, — все это пробуждало тоску и одновременно желание сбежать обратно, туда, где ее настоящая жизнь.
— Помнишь, как хорошо было раньше? — спрашивала Валентина Михайловна, перебирая старые фотографии. — Ты такая маленькая на этом снимке. Такая счастливая.
Александра не помнила себя особенно счастливой в детстве. Она помнила постоянные ссоры родителей, отцовские крики, материнские слезы. Она помнила, как мечтала вырваться. И вырвалась — сначала в Москву, из своего провинциального городка, потом еще дальше.
Но говорить об этом было невозможно. Для Валентины Михайловны прошлое существовало в отредактированной версии, где все было лучше, чище, правильнее.
Единственное, что Александра могла делать — помогать деньгами. Каждый месяц она переводила сумму, равную материнской пенсии. Оплачивала ремонт, когда потек кран, когда нужно было менять окна, когда сломался холодильник. Это была ее работа, ее способ откупиться от вины, которую она не совсем понимала, но которая никуда не девалась.
Валентина Михайловна принимала деньги, но продолжала говорить одно и то же: «Мне не нужны твои переводы, мне нужна ты».
— Мам, — однажды сказала Александра, когда терпение закончилось. — Переезжай к нам. У нас есть комната. Небольшая, но есть. Сад. Софья будет рада. Я научу тебя основам языка, будешь со мной везде ходить. Давай попробуем.
Она произносила эти слова несколько раз — искренне, с надеждой, пытаясь найти решение, которое устроило бы всех. Комната действительно была. Не огромная, но уютная, с окном на запад, где солнце садилось особенно красиво в летние месяцы. В саду можно было посадить цветы или овощи, Валентина Михайловна когда-то любила возиться в земле.
Валентина Михайловна отказывала. Каждый раз.
— Что мне там делать? Сидеть и никого не понимать? Это твоя жизнь, не моя. Я тут родилась, тут и…
Она не договаривала, но смысл был ясен.
И вот что поражало Александру больше всего: у матери не было ничего, что держало бы ее в России. Подруги? Ни одной близкой. Валентина Михайловна со всеми постепенно рассорилась, находя обиды там, где их не было. Работа? Пенсия уже семь лет. Отец? Ушел пятнадцать лет назад, и слава богу. Хобби? Валентина Михайловна презирала «эти ваши кружки для старух».
Она сидела в квартире одна, смотрела телевизор, ходила в магазин, звонила дочери плакаться.
Людмила Петровна, свекровь, была старше на пять лет. Ей исполнилось шестьдесят восемь, и она тоже жила одна, тоже скучала по сыну и невестке. Но какая разница между этими двумя женщинами!
