— Но мы могли бы гордиться настоящей историей, — Константин покачал головой. — Гордиться тем, что наша мать прошла такой путь. Это было бы честнее и благороднее, чем эта ложь.
Он повернулся к Марине, и в глазах его была боль.
— Прости. Прости за все — за мать, за сестру, за меня самого. Ты права. Мы жили в выдуманном мире, где важны только деньги и связи. И я даже не заметил, как сам стал частью этой системы.
Марина молча кивнула. Внутри у нее все еще бушевала буря эмоций, но гнев начинал стихать, уступая место усталости.
— Мне нужно время подумать, — сказала она. — О нас, о будущем, обо всем.
Она направилась к выходу, но на пороге остановилась и обернулась. Вера Игоревна стояла посреди зала, маленькая и вдруг постаревшая. Вокруг нее собрались гости, но теперь их взгляды были полны не восхищения, а любопытства и осуждения.
— Знаете, Вера Игоревна, — тихо сказала Марина. — Если бы вы просто рассказали мне свою настоящую историю, мы могли бы стать союзниками. Я бы поняла вас. Уважала. Может быть, даже полюбила. Но вы выбрали ложь и презрение. И это ваша трагедия, а не моя.
Она вышла в ночь, оставив за спиной зал, полный шепотов. Константин догнал ее у машины.
— Ты уедешь? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила Марина. — Но если останусь, то только при одном условии. Никакой лжи. Никаких игр в аристократию. Никакого презрения к тем, кто беднее или проще. Мы начнем с чистого листа — без фальшивых легенд и выдуманных историй. Сможешь?
Константин долго молчал, глядя в небо, где сквозь московскую дымку пробивались звезды.
— Не знаю, — наконец сказал он. — Но хочу попробовать. За нас. За настоящих нас.
Марина взяла его за руку, и они молча стояли под ночным небом, на пороге новой жизни — честной и пугающей, но своей. За их спинами, в освещенном особняке, рушился мир фальшивой роскоши и выдуманного величия. И в этом разрушении рождалось что-то новое — хрупкое, но настоящее.
