А они жили здесь, в этом доме, и ждали его. Мать спрашивала: «Когда приедешь?» Он отвечал: «Скоро», и не приезжал. Придумывал причины — работа, дела, усталость. На самом деле просто не хотел. Здесь было скучно, глухо, провинциально. Здесь напоминали о том, откуда он родом — из этих покосившихся заборов, огородов, электричек. Он хотел забыть это, стать другим, столичным, успешным. И забывал. И становился.
А мать умирала. Три месяца она жила с этим знанием и не говорила ему. Потому что знала — он не приедет просто так, по первому зову. Надо было придумать повод, срочность.
Под утро он забылся тяжелым сном.
Проснулся от запаха жареного лука. Спустился вниз. На кухне мать возилась у плиты — что-то тушила, помешивала. На столе лежали очищенные овощи, зелень.
— Доброе утро. Выспался?
— Нормально. Что готовишь?
— Жаркое. Твое любимое. Помнишь?
Помнил. Она готовила его на каждый праздник — мясо с картошкой, с морковкой и луком, долго томленное в чугунке. Он обожал это в детстве.
— Иди к отцу. Он в огороде. Помоги ему грядки на зиму закрыть.
Андрей вышел. Отец копал землю, окучивал грядки. Работали вместе молча. Только раз отец сказал:
— Она не хотела тебе говорить. Я настоял. Сказал — сын должен знать.
Копали, окучивали, убирали ботву. Работа успокаивала. Руки делали привычные движения, голова отдыхала. Солнце пробилось сквозь облака, стало теплее.
К двум часам мать накрыла на стол. Не на кухне — в комнате, за большим столом. Скатерть белая, посуда праздничная. Жаркое в большом чугунке, салат, соленья, пирог с капустой.
Сели. Мать разложила еду по тарелкам.
— Ну, — сказала она. — Давайте поговорим. По-настоящему. Андрей, расскажи мне про свою жизнь. Не «работа нормально», а правду. Как ты живешь? Счастлив ли ты?
Он жевал, глотал, думал.
— Не знаю, мам. Честно не знаю. Работа есть, деньги есть. Квартира своя. Вроде все как надо. Но… не знаю.
— Нет. Была, расстались полгода назад.
— Она хотела детей, семью. А я… я не готов.
— Почему не готов? Тебе тридцать пять.
— Потому что я не понимаю, зачем. Зачем плодить детей в этом мире? Чтобы они мучились, как мы? Работали всю жизнь, чтобы выжить? Болели, умирали? Какой в этом смысл?
Мать посмотрела на него долго, внимательно.
— Знаешь, о чем я жалею больше всего? Не о том, что умираю. Не о том, что не увижу весны, лета. Я жалею о том, что мы с тобой стали чужими. Когда это случилось, Андрюш? Когда ты перестал быть моим сыном?
— Нет, дай мне договорить. Ты уехал в Москву, и я поняла — потеряла тебя. Ты звонил, приезжал, но это был не ты. Какой-то другой человек. Вежливый, правильный, чужой. Ты стеснялся нас. Стеснялся этого дома, этой жизни. Хотел быть другим.
— Стеснялся. Я видела, как ты смотришь на этот дом. Как торопишься уехать. Как придумываешь отговорки, чтобы не приезжать. Я все видела, Андрей. И молчала. Потому что любила тебя и хотела, чтобы ты был счастлив. Даже если этого счастья нет места для нас.
Отец сидел, опустив голову. Плечи его вздрагивали.
