Вера встала из-за стола, подошла к окну. За стеклом моросил мелкий осенний дождь, и капли медленно стекали вниз, как слезы. Она почти физически ощущала давление трех пар глаз, сверлящих ее спину.
— Я не буду продавать квартиру, — повторила она. — И не буду переоформлять документы.
— Послушай, — Михаил подался вперед, перейдя на доверительный тон, — мы не настаиваем на немедленном решении. Подумай хорошенько. Это же в твоих интересах. Сейчас твоя мать здорова, слава богу, но мало ли что…
— Прекрати, — резко оборвала Вера, развернувшись к нему. — Не надо этих прозрачных намеков. Я юрист и прекрасно понимаю, что вы все пытаетесь сделать.
Повисла тишина. Михаил откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. На его лице появилось выражение легкой насмешки.
— Вера, ты понимаешь, что мы можем оспорить завещание? — вдруг сказал он. — Твой отец был болен последние месяцы. Кто знает, в каком состоянии он подписывал бумаги.
— Это была дарственная, а не завещание, — спокойно ответила Вера. — И оформлена она была за год до его смерти, когда он был в полном сознании.
— А доказать сможешь? — Михаил прищурился. — У нас есть показания соседей, что в последний год он был очень слаб и часто путался. Твоя сестра регулярно его навещала, видела его состояние.
— Два раза за год — это «регулярно»? — Вера почувствовала, как закипает внутри. — И какие еще соседи?
— Елена Викторовна со второго этажа, — быстро вставила мать. — Она все понимает, сочувствует нашей ситуации.
Вера усмехнулась. Елена Викторовна, вечно недовольная старуха, которая писала жалобы на всех соседей и конфликтовала с отцом из-за шума водопроводных труб.
— Знаешь, мам, — Вера вернулась к столу, оперлась на него руками, глядя прямо в глаза матери, — есть еще Ольга Сергеевна из квартиры напротив. Она медсестра, ухаживала за папой последние месяцы и прекрасно знает, что он до последнего дня был в здравом уме. И дарственную я оформляла с нотариусом, которого все в районе знают. Так что все документы в полном порядке.
Мать отвела взгляд первой.
— Вера, мы не угрожаем, — сказала она примирительно. — Мы просто хотим, чтобы все было по справедливости.
— Справедливо то, что решил папа.
— Он не был объективен. Ты жила с ним, могла влиять…
— Да, я жила с ним, — Вера повысила голос. — Я ухаживала за ним, когда он болел. Помнишь, как я ночевала в больнице? Как брала отгулы на работе, чтобы возить его на процедуры? Как сидела с ним, когда ему было плохо? Ты хоть раз пришла навестить бывшего мужа?
Зинаида Петровна вздрогнула, словно от пощечины.
— У меня была своя жизнь, — произнесла она тихо.
— У всех своя жизнь, мам. У Аллы — своя, у тебя — своя, у меня — своя. И у папы была своя. И он имел право распоряжаться тем, что ему принадлежало, так, как считал нужным.
Алла вдруг всхлипнула. Веру кольнуло чувство вины — не перед матерью, а перед сестрой. Алла действительно была не виновата в этой ситуации. Она стала разменной монетой в игре, которую затеяли мать и Михаил.
