— Я все поняла, Олеся. Я не буду брать на себя ипотеку. И поручителем не буду. У нас свои дети, свои планы.
Я не могу рисковать финансовой безопасностью своей семьи ради твоих жилищных проблем.
Тамара Павловна перестала изображать святую. Её лицо начало наливаться краской.
— Финансовой безопасностью? — переспросила она, и в голосе прорезались знакомые стальные нотки. — Значит, как крема принимать — так мы семья, а как сестре помочь, когда она на улице остается — так «свои планы»?
— Мам, подожди, — вмешался Максим. — Люда права, это огромная ответственность.
Ипотека — это не сто рублей до зарплаты.
Почему вы мне не сказали, что собираетесь просить об этом?
— А что тебе говорить?! — взвизгнула Олеся, отшвыривая салфетку. — Ты же подкаблучник! Что она скажет, то и будет!
Мы думали, у твоей жены сердце есть, думали, она поумнела, подобрела! А она как была эго.исткой, так и осталась!
— Вот! — торжествующе ткнула пальцем в Люду свекровь. — Я же говорила!
Я же говорила тебе, Леська!
Бесполезно перед ней бисером метать! Она только о себе думает!
Мы к ней со всей душой, пылинки сдували, в рот заглядывали! А она нос воротит!
— Мы три месяца перед тобой унижались! — заорала Олеся, и ее лицо перекосило от злости. — «Людочка, Людочка»! Тьфу!
Да я видеть тебя не могла, терпела ради квартиры! А ты…
— Олеся! — рявкнул Максим, ударив ладонью по столу.
Люда встала. Спокойно, без резких движений.
— Спасибо за ужин, Тамара Павловна. Баклажаны были вкусные.
Жаль, что ваша доброта имеет такой высокий ценник.
— Пошла вон отсюда! — прошипела свекровь, вскакивая со стула. — Ноги чтоб твоей здесь не было!
И внуков не хочу видеть больше, так и знай!
Вырастила змею на груди!
Сына мне испортила, теперь и дочь без крыши оставить хочешь!
Чтоб тебе пусто было!
— Мама! — Максим тоже вскочил. Он смотрел на мать и сестру так, словно видел их впервые. — Замолчите. Обе. Быстро.
— А ты чего рот открыл? — накинулась на него Олеся. — Защищаешь ее?
Да она нас ни во что не ставит! Мы для нее мусор!
— Вы сами себя такими делаете, — тихо сказал Максим. — Пойдем, Люд.
— Идите-идите! — неслось им в спину. — И не возвращайтесь!
Только когда приползете помощи просить, я вам дверь не открою!
Ни копейки от меня не получите!
Они вышли в прихожую под аккомпанемент проклятий и упреков.
Люда молча надела плащ.
Максим обувался, низко опустив голову. Ему было стыдно за этот спектакль.
Говорила ведь жена, предупреждала.
А он, незабудка наивная, матери и сестре поверил. Вот д. рень…
Когда за ними захлопнулась тяжелая железная дверь, отрезав крики Олеси, на лестничной площадке повисла тишина.
Лифт не работал, пришлось идти пешком.
Вечерний воздух был прохладным и чистым. Люда глубоко вдохнула и неожиданно улыбнулась.
Они дошли до машины молча, сели. Максим не заводил двигатель, он сжал руль обеими руками и уперся в него лбом.
— Прости, — глухо сказал он, не поднимая головы.
