— Лида, ты в своем уме? Какая мама у нас в квартире? Нет!
— Это и мой дом тоже, — тихо сказала жена.
— Твой? — он зло усмехнулся. — Ты забыла, на кого документы оформлены? Это квартира моих родителей.
Переезжай к ней. Раз такая жалостливая. Езжай, зимуй, топи печку, носи воду.
А в моем доме её ноги не будет.
Лида стояла на крыльце, кутаясь в старую вязаную кофту, и смотрела, как Слава грузит в багажник их «Логана» мешки с картошкой.
Машина просела, пружины жалобно скрипнули. Слава, кряхтя, вытер пот со лба тыльной стороной ладони, перепачканной черноземом.
— Ну, вроде всё, — буркнул он, не глядя на жену. — Кабачки теще оставь, куда нам столько? Сгниют ведь.
Лида кивнула и перевела взгляд на маму. Она сидела на скамейке у покосившегося забора, маленькая, сгорбленная, жалкая.
— Мам, ты иди в дом, продует, — тихо сказала Лида.
Старушка подняла на дочь выцветшие глаза. Губы её задрожали.
— Лидочка… — зашептала она, хватая дочь за руку. — Как же я тут одна-то? Зима лютая будет, по приметам вижу. Дрова сырые, печь дымит…
Не перезимую я, доча. Ой, не перезимую. Замерзну, как есть замерзну.
Сердце у Лиды сжалось так, что дышать стало больно. Всё лето они со Славой мотались сюда за триста верст: помогали, копали, пололи.
Слава — мужик рукастый, хоть и ворчливый — и крыльцо подправил, и забор подлатал.
Отношения у них с тещей были вроде бы ровные.
Нина Андреевна зятя не пилила, кормила пирогами, он в ответ называл её «мать» и исправно возил лекарства из города.
Но сейчас, глядя на почерневший от времени сруб, на пустые глазницы соседских брошенных домов, Лида поняла: оставлять маму здесь нельзя.
Она и правда одна зиму не переживет. Она пообещала ее забрать…
Слава в это время захлопнул багажник и заку.рил, глядя на дорогу. Он ничего не слышал.
Слава пребывал в хорошем настроении — сезон закрыли, урожай собрали, теперь можно и выдохнуть до весны.
Он включил радио «Шансон» и даже тихонько подпевал про лесоповал и тайгу.
Лида сидела рядом и молчала. Она всё не решалась завести серьезный разговор, все ждала удобного момента.
Сказать сейчас? Или когда приедут? Или после ужина, когда он поест и расслабится?
Квартира, в которой они жили уже двадцать лет, принадлежала Славе. Досталась от его родителей — просторная трешка с высокими потолками.
Свою двушку, которую они заработали тяжким трудом они два года назад отдали дочери, Насте.
Та вышла замуж, родила ребенка. Молодым же надо где-то жить.
— Ты чего смурная такая? — Слава покосился на неё, переключая передачу. — Устала?
— Устала, — эхом отозвалась Лида. — Слав…
Он убавил громкость приемника.
— Ну так возраст, Лид. Семьдесят семь — не шутки. Мы ей дров заказали? Заказали. Уголь есть. Соседка, баба Шура, приглядит.
Лида набрала в грудь воздуха.
— Не приглядит Шура, сама еле ходит. Слав, я маме пообещала.
— Чего пообещала? — голос мужа стал настороженным.
— Что мы её к себе заберем. На зиму. Только до мая.
Машина вильнула. Слава резко выровнял руль, и Лиду качнуло в сторону.
— В смысле — к себе? — переспросил он.
