Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде была пропасть двадцати лет — пустых для неё и переполненных для него.
Он не знал, почему согласился. Может, потому что боялся сцены на лестнице. Может, потому что в глубине души копился вопрос, на который он так и не нашёл ответа за все эти годы. Он молча отступил, пропуская её в прихожую. Вела её внутрь не радость встречи, а тяжёлое, неумолимое чувство долга — закончить то, что было начато два десятилетия назад.
Она вошла, робко оглядываясь. Квартира изменилась, но не сильно. Та же мебель, но обветшавшая, заштопанная, с бирками истории: тут Лика вывела фломастером солнышко, тут Максим отломил угол, катаясь на стуле. Фотографии на стенах. Много фотографий. Дети на первом сентября — Лика с огромным бантом, Максим хмурый, нехотя. Они на лыжах. Они у моря, загорелые, смеющиеся. Выпускной. Антон состарившийся, седой, но на всех снимках — с ними. Один.
Марина смотрела на эти хроники жизни, от которой она добровольно отказалась. Её лицо стало пепельным.
— Садись, — бросил Антон, указывая на табуретку у прихожей. Не на диван в гостиной. Не за общий стол. На табуретку для обуви.
Она послушно села, сжав руки на коленях.
— Говори. Зачем пришла?
— Они… Они такие взрослые, — прошептала она, не в силах оторвать глаз от фотографий.
— Удивительно, что дети имеют свойство расти за двадцать лет, — его голос был ядовит. — Особенно если их кормят, одевают, водят в школу, лечат от ветрянки, утешают после первой любви и не бросают.
Она вздрогнула, словно от удара.
— Я не бросала… то есть бросала. Но ты не понимаешь, Антон! Мне было двадцать три! У меня была депрессия после родов, настоящая, клиническая! Два ребёнка сразу, ты постоянно на работе, я одна в этой квартире с их криком… Я сходила с ума. Мне казалось, я задохнусь. Эта записка… это был крик о помощи!
— Крик о помощи? — Антон засмеялся, и смех вышел сухим, беззвучным. — Ты написала «Теперь они твоя забота», собрала свои вещи и исчезла. На сутки? На неделю? Навсегда, Марина! Навсегда! Ты даже позвонила хотя бы раз? Написала? Узнала, живы ли они?
— Я боялась! — в её глазах блеснули слёзы. — Я думала, ты меня возненавидел. Что вы все меня возненавидите. Я хотела начать новую жизнь, прийти в себя, а потом… потом вернуться.
— И на это потребовалось двадцать лет? Интересный восстановительный период.
— Не всё было так просто! — она вытирала лицо ладонями, смазывая тушь. — Я уехала на юг. Работала, лечилась. Потом встретила другого человека. У нас были свои проблемы… Он не хотел чужих детей. А потом… время шло. Стыдно было звонить. С каждым годом всё стыднее.
