Дождь стучал по подоконнику старой квартиры, выбивая тот же ритм, что и двадцать лет назад. Антон стоял у плиты, помешивая лазанью — фирменное блюдо субботнего ужина. С кухни доносился смех: Лика что-то горячо доказывала Максиму, их голоса переплетались в знакомом, почти музыкальном дуэте. Антон улыбнулся. Шум их споров был симфонией его жизни.
Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Кто в такую погоду? Максим, ближе всех сидевший к прихожей, ворчливо поднялся.
— Открывай, но если это опять соседи насчёт музыки, скажи, что мы уже спим, — бросила Лика, не отрываясь от телефона.
Тишина после открытия двери была неестественной. Потом голос Максима, сдавленный, непонимающий:
— Пап? Тебя… тебя кто-то спрашивает.
Антон вытер руки, вышел из кухни. И замер.
В дверях стояла женщина. Мокрая от дождя, в потрёпанном плаще, с дешёвым чемоданом. Время над ней потрудилось безжалостно: глубокие морщины у глаз, которые раньше смеялись, седина в небрежно собранных волосах, походка сгорбленная, усталая. Но глаза… Глаза были прежние. Серые, большие, как у Лики. Её глаза.
— Тоня, — прошептала она.
Мир сузился до точки. Звуки отступили: шипение соуса на плите, гул телевизора из гостиной, шум дождя. Осталась только эта женщина в проёме двери и жгучая боль в груди, старая, знакомя, как вывихнутого сустава, который ноет перед непогодой.
«Теперь они твоя забота». Эти слова, написанные на обрывке блокнота для спичек, вспыхнули в мозгу с болезненной чёткостью. Они горели на внутренней стороне век двадцать лет. Он помнил каждый изгиб букв, пятно от чашки на краю. Помнил леденящий ужас того утра, когда нашёл записку на холодильнике рядом с пустыми бутылочками от смеси. Двух крошечных близнецов, Лику и Макса, не было в их кроватке. Паника, граничащая с безумием. Потом облегчение, сменившееся новой волной отчаяния: они спали в переноске в гостиной, упакованные, как вещи. А её, Марины, нигде не было.
— Что ты здесь делаешь? — Его собственный голос прозвучал глухо, как из колодца.
— Я… я хотела увидеть. Просто увидеть, — её голос дрожал.
Лика появилась в дверном проёме гостиной, привлечённая тишиной.
— Па, что случилось? Кто это?
Она подошла ближе, всматриваясь в незнакомку. И Антон увидел, как в глазах дочери, таких же серых и больших, мелькнуло смутное узнавание. Генетика — страшная сила. Она отпечатала черты матери на лице дочери, будто предупреждая.
— Лика, — выдохнула Марина, и в её голосе прозвучала мольба, надежда, ужас.
Максим, всё ещё стоявший у двери, напрягся, его взгляд метнулся от отца к сестре, к этой странной женщине.
— Лика, Максим, пройдите на кухню, — тихо, но так, что не оставалось пространства для возражений, сказал Антон.
Они ушли, бросая на него недоуменные, испуганные взгляды. Антон шагнул вперёд, заставив Марину отступить на площадку.
— Уходи, — сказал он, и каждое слово было ледяной глыбой. — Уходи сейчас же.
— Антон, пожалуйста. Один час. Один разговор. Я… я знаю, что не имею права. Но я умоляю.
