Антон слушал этот поток слов, этот водоворот самооправданий, и чувствовал лишь ледяную пустоту. Где-то в самом начале, в первые месяцы после её ухода, он, возможно, искал эти оправдания сам. Молодая, не справилась, испугалась. Но потом пришли другие заботы. Ночные колики у двоих одновременно. Первая двойная ангина. Нехватка денег. Увольнение с работы, потому что он слишком часто брал больничные. Молчаливое осуждение соседей и «добрых» советчиков: «Ну куда ж она, стерва, смотрела? Мужик один с двумя младенцами…». Он не искал больше оправданий. Он просто выживал. Ради них.
— И что теперь? — спросил он. — Пришла за прощением? Хочешь услышать, что всё в порядке, что мы тебя понимаем? Хочешь познакомиться с детьми, которые для тебя чужие люди?
— Они мои дети! — выкрикнула она с внезапной силой.
— НЕТ! — его рёв потряс прихожую. — Твои дети — это два младенца в переноске, которых ты бросила! Эти, — он махнул рукой в сторону кухни, — мои дети. Только мои. Я их поднял. Я вытащил их из всех ям. Я был на их школьных спектаклях и родительских собраниях. Я плакал, когда Лика поступила в мед, и рвал на себе волосы, когда Макс разбил мою машину. Ты не имеешь на них НИКАКОГО права. Ты — генетический донор. Не более.
Дверь на кухню приоткрылась. На пороге стояли Лика и Максим. Они всё слышали. Лика смотрела на Марину с холодным, изучающим любопытством, как на редкий, неприятный экспонат. Максим — с непроницаемой, мужской сдержанностью, но в его сжатых кулаках читалось напряжение.
Марина увидела их. Увидела взрослых, красивых, сложившихся людей. Увидела отчуждение в их глазах. И что-то в ней сломалось.
— Простите, — простонала она, обращаясь к ним. — Я так виновата. Я пришла не за чем-то. Я… я просто хотела увидеть, какими вы стали. Узнать, что у вас всё хорошо. И сказать… что я сожалею. Каждый день.
Лика молчала. Максим первым нарушил тишину.
— У нас всё хорошо, — сказал он ровным, бесцветным голосом. — Спасибо папе.
Эти слова, «спасибо папе», прозвучали как приговор.
Лика сделала шаг вперёд.
— У меня только один вопрос, — её голос дрогнул. — Почему вы не взяли нас с собой? Хоть кого-то одного? Или почему не забрали позже? Хоть раз?
Марина не выдержала её взгляда, опустила голову.
— Я… я была слабой. Я думала только о себе. Я не представляла, как это — жить с детьми. Мне казалось, они отнимут у меня всё. А сейчас… сейчас я понимаю, что они — это и есть всё.
Наступила тягостная пауза. Антон понял, что никакой катарсис здесь невозможен. Не будет слёзных объятий, не будет исцеления ран. Есть только неловкость, боль и невосполнимая пропасть времени.
— Тебе нужно уходить, — снова сказал он, но уже без злости, с бесконечной усталостью.
Марина медленно поднялась. Она ещё раз обвела взглядом квартиру, фотографии, лица своих взрослых детей, лицо мужчины, который был когда-то её мужем и стал чем-то бесконечно большим — отцом, матерью, скалой. В её взгляде была окончательная, бесповоротная потеря.
— Да, — просто сказала она. — Прощайте.
