Свекровь стояла на пороге с тремя огромными сумками и улыбкой победительницы, а я поняла — мой дом только что перестал быть моим.
— Светочка, открывай быстрее! Тяжело же! — голос Тамары Ивановны звенел бодростью семи утра субботы, хотя часы показывали без пяти девять вечера пятницы.
Я стояла в дверях в домашнем халате, с чашкой чая в руке, и смотрела на свекровь, которая каким-то образом материализовалась в нашем подъезде без предупреждения. За её спиной маячил силуэт моего мужа Павла, который усердно изучал носки своих ботинок. — Тамара Ивановна? Вы… вы не предупреждали, что приедете, — я отступила в сторону, пропуская её внутрь.
Свекровь прошла мимо меня, оставляя за собой шлейф резкого парфюма и чего-то ещё — ощущения надвигающейся катастрофы. Павел поплёлся следом, таща остальные сумки. Он по-прежнему не смотрел мне в глаза.
— Так некогда было предупреждать! — свекровь уже разулась и прошлепала в гостиную в своих застиранных домашних тапочках, которые она зачем-то притащила с собой. — Дел столько накопилось! Я тут подумала: зачем мне одной в той квартире маяться, когда у вас тут трёхкомнатная? Места полно! Поживу пока у вас.
Слово «пока» повисло в воздухе, зловещее и бесконечное.
Я обернулась к Павлу. Он стоял в прихожей, сгорбившись, и всё так же рассматривал свою обувь с видом человека, которого застали за преступлением.
— Паша, — мой голос был тихим, но в нём уже зарождалась сталь. — Ты знал?
Он дёрнул плечом. Это движение говорило больше, чем тысяча слов.
— Мам вчера позвонила. Сказала, что соседи сверху затопили. Ремонт делать надо. Ну, я и подумал…
— Ты подумал, — медленно повторила я, — что пригласишь свою мать жить к нам, не спросив меня?
— Света, она моя мать! Ей деваться некуда! — наконец он поднял на меня глаза, и в них плескалась обида. Обида! Как будто я была виновата в том, что его не устраивало элементарное уважение к своей жене.
Я хотела ответить. Я хотела закричать, что это наш дом, что у меня есть право голоса, что нельзя просто так вламываться в чужую жизнь. Но из гостиной донёсся голос Тамары Ивановны:
— Светик, а постельное бельё чистое где у вас лежит? И подушку мне надо помягче, у меня шея больная!
Я закрыла глаза и сосчитала до десяти. Потом развернулась и пошла доставать бельё.
Первая неделя была испытанием на прочность. Свекровь вставала в шесть утра и начинала греметь кастрюлями на кухне. К тому времени, как я, невыспавшаяся и злая, выползала к кофе, она уже успевала сварить какую-нибудь кашу, которую никто не ел, и с укором смотрела на меня:
— Вот я в твои годы в пять вставала! И мужа на работу собирала, и завтрак горячий на столе!
Павел молча жевал свой бутерброд и делал вид, что его это не касается.
Потом начались замечания. Сначала мелкие, вскользь:
— Светочка, а зачем ты курицу так режешь? Неэкономно же!
— Света, ты опять цветы не полила? Совсем засохли, бедные!
— Светик, а почему у тебя муж в мятой рубашке на работу ходит?
