— Раиса Павловна, это уже второй миллион! — голос прозвучал так тихо, что свекровь даже не сразу поняла, что это обращено к ней.
Евгения сидела на кухне за старым деревянным столом, который когда-то был центром семейных ужинов, а теперь превратился в поле битвы. Перед ней лежал небольшой блокнот в серой обложке, исписанный мелким, аккуратным почерком. Свекровь застыла в дверном проёме с пакетами в руках. На её лице застыло выражение недоумения, которое очень быстро сменилось привычной маской благожелательной обиды.
— Женечка, милая, о чём ты? — протянула она, ставя пакеты на пол и медленно проходя в кухню. — Какой миллион? Ты что-то путаешь, наверное, устала на работе.
Евгения подняла глаза. Серые, усталые, с припухшими веками. Она не спала две ночи, сидела и подсчитывала. Цифры складывались в чудовищную картину, которую она сама себе боялась признать. Восемь лет. Восемь лет она отдавала деньги этой женщине, которая умела просить так, что отказать было невозможно.
— Я не путаю, Раиса Павловна, — в её голосе не было злости, только какая-то пугающая пустота. — Я считала. Много раз пересчитывала. Два миллиона сто тысяч. Вот здесь, — она подняла блокнот, — всё записано. Каждая дата, каждая сумма.
Свекровь медленно опустилась на стул напротив. Её лицо, всегда такое доброжелательное и открытое, вдруг стало настороженным. Она смотрела на невестку так, словно увидела её впервые.
— Ты… записывала? — переспросила она тихо, и в этом вопросе слышалось нечто большее, чем простое удивление. В нём была обида, почти оскорбление. — Ты что, считала, что я тебе не верну? Мы же семья!
Вот оно. Главное слово. Семья. Евгения знала, что оно сейчас прозвучит. Этим словом свекровь прикрывалась всегда, когда нужно было выбить очередную сумму или заставить делать что-то, что невестка делать не хотела.
— Семья, — повторила Евгения, и в этом слове не было ни тепла, ни привязанности. — Да, мы семья. И именно поэтому я восемь лет молчала. Молчала, когда вы брали пятьдесят тысяч на лечение зубов. Потом ещё семьдесят на новую мебель. Потом сто двадцать на ремонт квартиры, которую вы сдаёте. Потом триста на «срочную операцию», которой, как выяснилось, не было. Молчала, когда вы просили «в долг» по тридцать, по сорок, по пятьдесят тысяч «до пенсии», но пенсия приходила, а деньги не возвращались. Она говорила ровно, без повышения голоса, и от этого слова звучали ещё страшнее. Раиса Павловна слушала, и её лицо постепенно меняло выражение. Благожелательность сменялась растерянностью, растерянность — глухой обидой, а обида — затаённой злостью.
— Я не понимаю, к чему ты это всё говоришь, — наконец выдавила она. — Я действительно собиралась вернуть. Просто не складывалось. Пенсия маленькая, расходы большие. Ты же знаешь, как сейчас всё дорого. Я думала, ты понимаешь. Мы же одна семья. Я Витиной матерью.
