Документы на развод Марина подала через неделю. Павел сначала отказывался подписывать, потом начал названивать с предложениями «всё обсудить». Валентина Петровна тоже не осталась в стороне — звонила с разных номеров, оставляла голосовые сообщения с угрозами «разрушить жизнь этой выскочке».
А потом произошло неожиданное. Через месяц после переезда к Лене Марина почувствовала себя плохо. Списала на стресс, но Лена настояла на визите к врачу.
— Поздравляю, — сказала врач, глядя на результаты анализов. — Вы беременны. Примерно пять недель.
Марина сидела в кабинете и не могла поверить. Три года попыток, и именно сейчас, когда она уходит от мужа, когда её жизнь перевернулась с ног на голову…
Лена ждала в коридоре.
Подруга присвистнула.
— Вот это поворот. Что будешь делать?
Марина положила руку на живот. Там, внутри, зарождалась новая жизнь. Ребёнок, которого она так хотела. Но теперь всё было иначе.
— А Павел? Он же отец.
— Он узнает после развода. И если захочет участвовать в жизни ребёнка — пожалуйста. Но только ребёнка. И без Валентины Петровны.
Развод оформили через три месяца. Павел так и не узнал о беременности — Марина носила свободную одежду на встречах, а живот был ещё не заметен. Подписывая документы, он выглядел потерянным.
— Мама говорит, ты ещё пожалеешь.
— Передай маме, что я уже жалею. О потерянных трёх годах.
Марина вышла из ЗАГСа свободной женщиной. Впереди была неизвестность — съёмная квартира, воспитание ребёнка в одиночку, объяснения с бывшим мужем. Но впервые за долгое время она чувствовала себя собой. Не невесткой, которая должна угождать свекрови. Не женой, которая должна молчать и терпеть. Просто Мариной.
Павел узнал о ребёнке, когда дочери было уже два месяца. Пришёл с букетом роз и слезами на глазах.
— Почему ты не сказала? Я бы… мы бы…
— Что «мы бы», Павел? Ты бы привёл свою мать знакомиться с внучкой? Она бы учила меня, как правильно пеленать и кормить? Спасибо, обойдусь.
— Но это же и мой ребёнок!
— Да, твой. И ты можешь видеться с дочерью. Можешь участвовать в её жизни. Но есть условие — никакой Валентины Петровны. Она не приближается к моему ребёнку.
— Она женщина, которая называла меня пустоцветом. Которая унижала меня три года. Я не позволю ей делать то же самое с моей дочерью.
Павел ушёл, хлопнув дверью. Но через неделю вернулся. Один, без матери. Принёс документы об алиментах и просил позволить видеться с дочерью.
— Мама не простит, — сказал он тихо. — Она говорит, что я предатель.
— А что говоришь ты, Павел? Своими словами, не маминым.
Он долго молчал, глядя на спящую в коляске малышку.
— Я говорю, что был дураком. Что потерял семью из-за того, что не смог вовремя повзрослеть. И что моя дочь важнее маминого мнения.
Это был первый раз, когда Марина услышала от него что-то искреннее, не продиктованное Валентиной Петровной. Но было поздно. Слишком поздно для их семьи.
