— Она переживает? — Наталья покачала головой. — Твоя мать только что назвала меня пустоцветом и потребовала отдать ей моё наследство. И ты называешь это переживаниями?
— Да что ты в словах-то цепляешься! — воскликнула Валентина Петровна, вставая со своего места. Маска доброжелательности окончательно слетела. — Пустоцвет — это медицинский термин! Означает женщину, которая не может родить! И что, я неправду сказала? Где дети? Где продолжение рода?
— Мама, хватит! — Дмитрий повысил голос, но тут же сник под её взглядом.
— Не смей на меня кричать! Я твоя мать! Я тебя родила, воспитала, всю жизнь тебе посвятила! А ты ради этой… ради жены на родную мать голос повышаешь?
Наталья стояла и смотрела на эту сцену со стороны. Сколько раз она уже видела подобное? Валентина Петровна мастерски манипулировала сыном, переключаясь с агрессии на роль жертвы за считанные секунды. И Дмитрий каждый раз попадался на эту уловку.
— Я пойду, — сказала Наталья, направляясь к выходу из столовой.
— Вот и правильно! — крикнула ей вслед свекровь. — Иди, подумай! И про квартиру подумай! Рано или поздно ты поймёшь, что я права! Какой толк от квартиры, если некому её передать? Наталья не стала подниматься в спальню. Она прошла в гостевую комнату — маленькую комнатку в конце коридора, которая служила ей убежищем в особенно тяжёлые дни. Здесь она хранила вещи бабушки: старый фотоальбом, шкатулку с украшениями, вязаные салфетки. Всё то, что делало холодный дом Соколовых хоть немного похожим на дом.
Она села на узкую кровать и открыла фотоальбом. Вот бабушка в молодости, красивая и гордая. Вот они вместе у моря — Наталье тогда было лет десять. А вот последняя фотография, сделанная за месяц до смерти. Бабушка улыбается, несмотря на боль, и держит Наталью за руку.
«Не давай никому себя сломать, девочка моя», — говорила она тогда. — «Ты сильная. Помни это».
Слёзы потекли по щекам. Наталья не пыталась их сдержать. Здесь, в одиночестве, она могла позволить себе быть слабой.
Дверь тихо скрипнула. Дмитрий вошёл, осторожно, словно боялся спугнуть. Он сел рядом, не прикасаясь к ней.
— Наташ, прости. Мама перегнула палку.
— Перегнула? — Наталья вытерла слёзы и посмотрела на него. — Дима, твоя мать только что потребовала, чтобы я отдала ей квартиру бабушки. Единственное, что у меня осталось от семьи. И ты говоришь — перегнула?
Он потёр лицо руками. В свете настольной лампы были видны ранние морщины — следы постоянного напряжения человека, разрывающегося между двумя женщинами.
— Она не со зла. Просто очень хочет внуков. Ты же знаешь, для неё это больная тема.
— А для меня? — Наталья встала, альбом упал на пол. — Для меня это не больная тема? Ты хоть раз подумал, что я чувствую, когда твоя мать каждый день напоминает мне, что я не могу родить?
— Но ты же можешь! Врачи не находят никаких проблем!
— Именно! — Наталья всплеснула руками. — Никаких проблем! Но твоя мать убеждена, что проблема во мне. Не в тебе, конечно же. Её золотой сынок не может быть причиной. Это всё я, пустоцвет!
