Нотариус протянул мне документ, и я почувствовала, как дрожат руки. Три миллиона рублей. Бабушка оставила мне три миллиона рублей и долю в загородном доме.
— Поздравляю, Марина Александровна, — сказал нотариус, снимая очки. — Вы теперь обеспеченная женщина. Документы вступят в силу через полгода, это стандартная процедура. А пока храните это свидетельство как зеницу ока.
Я вышла из нотариальной конторы на ватных ногах. В сумочке лежала папка с документами — моё будущее, моя независимость, моя новая жизнь. Бабушка всегда говорила: «Маришка, у женщины должны быть свои деньги. Чтобы никто не смел указывать, как жить». И вот теперь, через два месяца после её ухода, я держала в руках её последний подарок.
По дороге домой я думала, как расскажу об этом Павлу. Мой муж последние полгода переживал из-за работы — компания сокращала штат, и он боялся попасть под сокращение. Теперь мы сможем выдохнуть. Может, даже откроем своё дело, о котором он мечтал. Или купим квартиру побольше — нашу двушку в Люберцах мы снимали уже четыре года.
Но первой меня встретила не Павел, а его мать. Вера Петровна сидела на нашей кухне, как у себя дома, и пила чай из моей любимой чашки с котиками.
— А, невестка пришла, — она окинула меня оценивающим взглядом. — Где была-то? Павлик на работе горбатится, а ты по городу шатаешься.
Я привычно проглотила колкость. За пять лет брака я научилась не реагировать на её выпады. Вера Петровна жила в соседнем подъезде и имела ключи от нашей квартиры — «для экстренных случаев», как объяснял Павел. Экстренные случаи происходили минимум три раза в неделю.
— У нотариуса была, — спокойно ответила я, вешая куртку.
— У нотариуса? — она насторожилась, как охотничья собака, учуявшая дичь. — И зачем это?
Я колебалась секунду. Может, стоило дождаться Павла? Но радость распирала меня изнутри, требовала выхода.
— Бабушка оставила мне наследство. Три миллиона и часть дома в Подмосковье.
Чашка в руках Веры Петровны замерла на полпути ко рту. Её глаза округлились, потом прищурились, словно она пыталась разглядеть во мне что-то новое.
— Три миллиона? — она поставила чашку на стол с таким стуком, что я испугалась за фарфор. — Твоя бабка? Та, что в коммуналке жила?
— Она копила всю жизнь. И дом — это дача её родителей, там сейчас элитный посёлок.
Вера Петровна откинулась на спинку стула, и на её лице появилось странное выражение — смесь жадности, расчёта и чего-то ещё, что я не сразу поняла. Потом она улыбнулась. Впервые за пять лет она мне улыбнулась по-настоящему.
— Ну надо же! Маринка, да ты у нас богачка! Павлик обрадуется! Наконец-то вы квартиру купите нормальную!
— Да, мы как раз об этом думали…
— Трёшку минимум! — перебила она меня. — Или четырёхкомнатную. Чтобы и для нас с отцом комната была. Мы же не вечные, скоро помощь понадобится. А чужим людям доверять — себе дороже.
Я замерла. Жить с Верой Петровной под одной крышей? Это был мой личный кошмар, который преследовал меня по ночам.
