— Был когда-то! Теперь у тебя нет на него прав, ясно?! Ты бросила нас, скрывалась от алиментов, думаешь, что мы все забыли и примем тебя с распростертыми объятиями?
— Вот это номер! — за ворота вышла тетя Маша. — Данка, явилась, не запылилась. И чего хотим?
— Дом хочет!
— Ух ты! Матерь Божья, проснулась! А чего ж ты сейчас-то вспомнила про имущество-то?
— Я хочу с сыном поговорить. Он меня поймет!
— И не мечтай! Не позволю испортить ему праздник. Убирайся!
— А мы сейчас полицию вызовем, давно ее ищут. Задолжала ты своим детям, Данка, не рассчитаешься! Беги лучше.
— Точно! Бегать у нее хорошо получается!
Тетя Маша достала из кармана пиджака телефон и начала набирать номер.
— Да пошли вы! — с презрением сплюнула Дана под ноги Инге и Маше и ретировалась, что-то бубня себе под нос.
— Теть Маша, не говорите Роме.
— Конечно, не будем его расстраивать.
— Теперь не отстанет. Увидела, что восстановили дом, так и будет тут ошиваться. Ромке житья не даст.
— Не будет. Побоится — посадят. Задолжала она вам. Ни копейки не платила и видимо не заплатит, вон как пугало огородное одета, бомжует наверняка.
— Да и ничего от нее не надо, лишь бы больше не пересекаться с ней никогда. Никогда ее не видеть. Умерла она для нас.
— Идем, Инга. Бог ей судья…
— Горько! Горько! — кричали гости.
А Инга, украдкой смахнув слезу, запретила себе думать об женщине, которая дала жизнь, но не принимала в ней участия. А теперь нет Дане места рядом с ними. Они чужие.
Заслуживает она прощение? А нужно ли оно ей, прощение?!
Жаль, что Дана так ничего не поняла и не осознала… Штанов может быть много, а дети — свое родное, дети дороже.
