Семенович погрустнел. Он прекрасно все понимал, но старался не думать о будущем. Получалось слабо, но он хотя бы пытался. А Михайлович даже не пытался.
Виктор прилег, решив не оставлять соседа в одиночестве, тем более с такими мыслями. Да и отдохнуть после завтрака полезно. Ну и диета не способствовала активному образу жизни.
Да и намеки Андрея про туалетные размышления, тоже имели место быть. В любой момент могло накрыть.
— Знаешь, что я думаю, Вить, — задумчиво проговорил Андрей, — такие места, как это, они специально сделаны. Это что-то вроде чи стил ища или преддверия, а да на земле. Одинокие и ненужные здесь люди. А все почему? Потому что жизнь прожили неправильно… А тут воз ме здие.
Виктор чуть на пол не свалился от таких размышлений. Так-то он согласен был, но настолько глубоко не закапывался.
— Я вот всю жизнь свою вспомнил, благо, времени достаточно. И знаешь, поделом мне.
— Излей душу, авось полегчает, — предложил Семенович.
— Жена у меня была, — начал рассказ Михайлович, — хорошая женщина. Нормальный мужик бы ей попался, может, и сейчас жива была. А так, уж десять годов, как нету. А она ведь меня моложе лет на пять была.
Как вспомню теперь, что не мог я пройти мимо, когда она спокойно сидела. Уколоть мне ее надо было. Хоть словом, хоть делом. Сердце колет, в груди жжет. Зачем? Зачем я с ней так?
То жи рной назову, то ла худ рой. То платье новое обру гаю, то кофту. Криворучкой величал. А уж подозрениями в неверности обливал, что по моя ми, не жалея.
Она в слезы, а мне тепло так становилось на душе, как медом помазали!
Радовался. Как, мол, я ее подстегиваю. Как радовался всю жизнь, так на поминках и проплакал.
— Вампиризьм! Это по езотерике вампиризьмом называется! — вставил слово Виктор.
— Ну да, — Михайлович почесал стриженную под ноль голову (со вшами так боролись в пансионате), — похоже. А еще сын у меня есть. Пашка. С его помощью сюда меня и определили. Но я на него не обижаюсь.
— Ему тоже доставалось?
— Да. Но тогда-то я думал, что воспитываю. Я ему за всю жизнь слова доброго и ласкового не сказал.
— Слышь, Михалыч, а напиши сыну письмо! Так, мол, и так. Прости отца своего непутевого. Напиши, что признаешь свою неправоту. Покайся. Все ж меньше с собой наверх тащить.
— А и напишу! — воскликнул Михайлович.
***
Через два месяца Павла отпустили из больницы домой, а пока он лечился, Лена к нему ездила практически каждый день.
Привозила домашнюю еду, вещи, новый телефон. Приезжала сама, иногда привозила детей.
И что характерно, Павел видел искреннее беспокойство в их глазах. Не наигранное. Его семье на самом деле было не безразлично, как у него дела.
И Кате он из больницы позвонил, тоже предложил его навестить, но та отказалась, сославшись, что она не из этих, которые в больничных палатах услуги оказывает.
А судя по тону, ей вообще было все равно, выживет он и выздоровеет ли…
— Дом, милый дом, — проговорил Павел, переступая порог.
