Квартира Смирновых всегда казалась Анне другим миром. Идеально белые занавески, которые никогда не пахли кухней. Фарфоровые статуэтки на полках — такие же хрупкие и безупречные, как их хозяйка Марина. Тяжёлая люстра с тысячей хрустальных подвесок, в которых дробился свет, рассыпаясь по комнате золотыми искрами.
Анна сидела, стараясь занимать как можно меньше места. Новое платье — единственная дорогая вещь, купленная за последний год — казалось кричащим рядом с элегантной простотой нарядов других женщин. Василий настоял на покупке: «Хоть раз выгляди как человек на людях». Теперь она чувствовала, как синяя ткань впивается в тело, предательски подчёркивая каждый лишний килограмм.
Разговор тёк вокруг неё мягким ручьём. Обсуждали чью-то покупку загородного дома, новый ресторан в центре, поездку в Италию. Анна механически улыбалась, когда все смеялись, кивала, когда кивали другие. В такие моменты она особенно остро чувствовала свою чужеродность в этом блестящем обществе.
Василий, наоборот, был в ударе. Он всегда словно оживал в гостях — громко шутил, травил байки, щедро наполнял бокалы дорогим коньяком. Дома от этого лучезарного мужчины не оставалось и следа. Там был другой Василий — молчаливый, недовольный, вечно уставший от её присутствия.
«А я тут Анечку видела в среду», — голос Марины прорезал её мысли. «В центре, часов в семь вечера. Ты что-то зачастила на прогулки. Может, хобби какое появилось?»
В голосе Марины звучало то, что Анна научилась различать за годы — притворная забота, скрывающая жадный интерес к чужой жизни. Но ответить она не успела.
«Хобби?» — Василий громко хохотнул, расплескав коньяк. Капли упали на белоснежную скатерть, расползаясь уродливыми пятнами. «Она-то? У неё и так ничего в жизни, кроме меня, нет. Даже не знаю, кто ещё такую, как она, выдержал бы. Серая мышь, домохозяйка… Куда ей хобби?»
Смех подхватили — сначала неуверенно, потом громче. Кто-то попытался перевести разговор, но Василия уже несло: «Вы не представляете, какое это испытание — жить с человеком без амбиций, без интересов. Посуда, уборка, готовка — вот весь её мир. А теперь ещё куда-то ходить начала… Смешно даже.»
Анна смотрела на янтарные капли коньяка на скатерти. Они впитывались в ткань медленно, неотвратимо, оставляя следы, которые уже не отстирать. Как слова Василия впитывались в её душу все эти годы, оставляя такие же несмываемые пятна.
Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она верила, что должна быть благодарна. Что без него она — никто. Что такой, как она, повезло найти мужчину, готового её терпеть.
Но сейчас что-то надломилось. Или, наоборот, срослось. В голове звенела пронзительная, хрустальная тишина. Сквозь неё пробивалась одна простая мысль: «Я больше не хочу быть той, кого нужно выдерживать».
Вечер продолжался. Смех, разговоры, звон бокалов. Никто не заметил, как в душе одной из присутствующих умерла прежняя женщина. И родилась новая — та, которой предстояло научиться жить.
