Первое письмо, написанное торопливым почерком на тетрадном листе, пожелтевшем от времени, начиналось словами: «Серёженька, любимый! Как же трудно без тебя эти две недели, пока ты в командировке…»
Он опустился в кресло, держа письмо дрожащими руками. 1991 год. Его первая серьёзная командировка после свадьбы. Анне тогда было двадцать три, ему — двадцать пять.
«…Знаешь, я каждый вечер перед сном разговариваю с тобой. Рассказываю, как прошёл день, что нового на работе. Представляю, как ты улыбаешься, слушая мою болтовню. Помнишь, как мы мечтали о своём доме? Я уже придумала, какие занавески повешу на кухне — белые, с синей вышивкой. И обязательно поставим круглый стол, за которым будет собираться вся семья…»
Следующее письмо, датированное 1992 годом: «Милый, я сегодня была у врача. Это точно — у нас будет малыш! Я пока не решаюсь сказать тебе по телефону, хочу увидеть твои глаза, когда ты узнаешь эту новость. Представляешь, в нашей квартире скоро зазвучит детский смех…»
Письмо за письмом — история их любви, надежд, мечтаний. Анна писала обо всём — о своих страхах и радостях, о том, как скучает, как любит, как верит в их будущее. А он? Он читал эти письма наспех, вечно торопясь по делам, откладывая их «на потом»…
«Серёжа, родной! Машеньке сегодня исполнился месяц. Она так похожа на тебя — такой же серьёзный взгляд. Жаль, что ты так много работаешь и редко видишь, как она растёт. Но я всё понимаю — ты стараешься для нас…»
Понимала. Всегда понимала и принимала его вечную занятость. А он принимал это как должное, не замечая, как в каждом письме сквозит тоска по общению, по вниманию, по простому человеческому теплу.
Последнее письмо, датированное 2000 годом: «Любимый, пишу тебе, хотя мы живём в одной квартире. Просто почему-то стало сложно говорить о важном вслух. Боюсь, что ты снова скажешь „не сейчас, я занят“. Я так скучаю по нашим разговорам, по твоему взгляду — внимательному, заботливому. Помнишь, как мы раньше могли полночи проговорить обо всём на свете? Куда всё это ушло, Серёжа?..»
На этом письма обрывались. Двадцать три года назад Анна перестала писать. А он даже не заметил.
Сергей достал из ящика стола чистый лист бумаги. Впервые за много лет его руки дрожали не от усталости, а от волнения:
«Анечка, родная моя…
Я сегодня нашёл твои письма. Перечитал каждое. И наконец-то услышал всё то, что ты пыталась сказать мне все эти годы. Прости меня. Прости за глухоту души, за черствость, за то, что принимал твою любовь как должное. За то, что не замечал, как из наших отношений уходит самое главное — умение слышать друг друга…»
Прошла неделя после того, как Сергей отправил письмо. Анна позвонила сама — впервые с момента ухода.
— Давай встретимся, — её голос звучал мягче, чем в кафе. — Только не «У Нины». В парке у дома, где гуляли раньше.
Весна уже вступила в свои права — в старом парке зазеленела трава, на клумбах распустились первые тюльпаны. Они шли по знакомым дорожкам, и ветер доносил запах свежей листвы и влажной земли.
