— И всё? — спросила она, чувствуя, как что-то горячее поднимается к горлу. — Тридцать пять лет, и вот так просто — «я ухожу»?
— Не просто, — в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Я долго думал, Люда. Правда. Но я уже не могу иначе. Прости меня, если сможешь.
Он развернулся и вышел из кухни. Людмила слышала, как он возится в прихожей, как щёлкает замок входной двери. А потом — тишина.
Она очнулась от запаха горелого — варенье! Сорвалась с места, метнулась к плите. Выключила газ, сняла кастрюлю. На дне чернела обугленная масса, пахло паленым сахаром. Безнадежно испорчено.
Как и вся её жизнь.
Первую неделю она почти не вставала с постели. Благо, была на пенсии уже пять лет, и никто не ждал её на работе. Телефон звонил, но она не подходила. Только отправила сыновьям короткие сообщения: «Папа ушёл к другой. Не волнуйтесь за меня, справлюсь».
Андрей, старший, всё равно приехал. Сидел рядом с ней на кровати, гладил по руке, как маленькую, говорил какие-то слова утешения. Они не достигали цели — проскальзывали мимо сознания, не задерживаясь.
— Поживи у нас, мам, — предлагал он. — Тебе не стоит быть одной сейчас.
— Нет, — она качала головой. — Я должна сама. Здесь.
Младший, Сергей, звонил каждый день. Говорил, что отец сошёл с ума, что обязательно одумается и вернётся. Она молчала. Почему-то знала, что не вернётся.
Как ни странно, спасли её подруги. Таня и Валя — та самая Валентина, с которой они когда-то, ещё до замужества, снимали комнату на двоих в общежитии.
Появились без предупреждения, позвонили в дверь, а когда она открыла — ахнули в один голос. Видимо, выглядела Людмила не лучшим образом. Впрочем, она не смотрелась в зеркало с того самого дня.
— Значит так, — безапелляционно заявила Валя, проходя в дом. — План действий: сначала душ, потом завтрак, потом гулять.
— Я никуда не пойду, — устало сказала Людмила.
— Пойдёшь, — кивнула Таня, уже орудуя на кухне. — Умирать будешь потом, на пенсии. А, стоп, мы и так на пенсии! Тогда тем более — некогда раскисать.
Странно, но эта бесцеремонность подействовала лучше, чем все сочувственные слова сыновей. Людмила действительно поднялась, приняла душ, позволила себя накормить, а потом — почти против воли — отправилась на прогулку в парк.
День был ясный, сентябрьский, с прозрачным воздухом и запахом прелых листьев. Они шли по аллее — три женщины за шестьдесят, в осенних пальто. И вдруг Валя сказала:
— А знаешь, Люд, я ведь тебе завидую. Даже сейчас.
— Чему? — искренне удивилась Людмила.
— Тому, что у тебя всё впереди.
— В шестьдесят?
— А что? — пожала плечами Валя. — Моя тётка в семьдесят пять на танцы ходит. И кавалер у неё есть. А ещё она путешествует по стране — в прошлом году в Карелию ездила, одна. Говорит, впервые в жизни поняла, что такое настоящая свобода.
— Но я не хочу свободы, — тихо сказала Людмила. — Я хочу, чтобы всё было как раньше.
— А как было раньше? — спросила Таня. — Только честно.
