Рядом с этюдником стояла коробка с надписью «Люда». Она осторожно открыла её. Внутри — блокноты со стихами, которые она когда-то писала, альбом с рисунками, старые открытки с пожеланиями, несколько книг с закладками. Отдельно, завёрнутая в тряпицу — коробочка с акварельными красками.
Она достала альбом, пролистала хрупкие от времени страницы. Вот набросок городского парка, вот портрет мамы, вот — Виктор, совсем молодой, с гитарой.
Краски, конечно, давно засохли. Но ведь можно купить новые. И бумагу. И начать рисовать снова.
Почему бы и нет?
Каждый день после того стал маленьким шагом. Иногда вперёд, иногда — назад, но чаще всего — вперёд.
Она купила новые краски и начала рисовать — неуверенно, неумело, но с каждым днём всё лучше. Записалась на курсы рисования для взрослых в местном клубе. Поначалу было страшно — вдруг не получится, вдруг будет хуже всех? Но оказалось, что там собрались такие же люди, как она — ищущие себя заново. Валя затащила её в группу скандинавской ходьбы. Поначалу Людмила отнекивалась — какая ходьба в её возрасте? Но попробовала — и втянулась. Ощущение собственного тела, которое ещё может двигаться, дышать полной грудью, радоваться движению, оказалось настоящим открытием.
Виктор позвонил через полтора месяца.
— Я хотел бы забрать остальные вещи, — сказал он после долгого молчания в трубке. — Если ты не против.
— Не против, — ответила она, удивляясь спокойствию своего голоса. — Когда?
— В субботу, если удобно.
— Приезжай. Я буду дома.
Почему-то ей больше не хотелось избегать встречи. Словно что-то внутри исцелилось — не полностью, но достаточно, чтобы смотреть ему в глаза без слёз.
И вот он стоял на пороге их дома — похудевший, в новой куртке, с какой-то новой стрижкой. Она посторонилась, пропуская его внутрь.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал он, оглядывая её с лёгким удивлением.
Она знала, что изменилась за эти недели. Похудела — не от горя, а от ходьбы и нового режима питания. Сделала стрижку — короткую, удобную. Оделась не в привычный домашний халат, а в джинсы и яркую тунику.
— Спасибо, — она пожала плечами. — Ты тоже.
Он прошёл в дом, огляделся. На мольберте у окна стоял недописанный пейзаж — она рисовала их сад, залитый осенним солнцем.
— Ты снова рисуешь? — удивился он.
— Да, — кивнула она. — И не только это.
— Что ты имеешь в виду?
— Я снова начала жить, Витя, — просто сказала она. — Не для кого-то, а для себя. Знаешь, ты был прав. Мы оба перестали друг друга видеть. Перестали развиваться. Застыли в быте.
Он смотрел на неё с каким-то новым выражением — то ли уважение, то ли удивление.
— Люда, я не хотел делать тебе больно, — наконец произнёс он. — Правда. Просто я…
— Ты просто хотел жить, — она кивнула. — Я понимаю. Теперь понимаю. И знаешь, я благодарна тебе. Это было больно — ужасно больно. Но это была своего рода прививка. От иллюзий. От самообмана. Я очнулась впервые за много лет.
— И как тебе? — тихо спросил он.
