Дачный поселок тихо дремал, убаюканный шелестом листвы и щебетом птиц. В самом дальнем его уголке, у старенького домика с покосившимся крыльцом, на скамеечке сидели двое: старик и собака. Дед Никита был кряжистым, немногословным мужчиной с добрыми, но усталыми глазами. Ходил он медленно, степенно, разговаривал тихо, тщательно подбирая слова. В деревне его любили и уважали — за всю жизнь он никому ничего плохого не сделал. Белка же была его полной противоположностью. Белая с рыжими пятнами шерсть блестела на солнце, а единственный зрячий глаз глядел как-то по-человечески, мудро, что ли. Она всегда была рядом с дедом, чутко следя за каждым его движением. И хотя голос ее я так ни разу и не услышала, в ее взгляде читалось больше, чем в тысячах слов. Однажды я гостила на даче у бабушки с дедушкой. Сидела на крыльце, читала книгу, когда увидела, как дед Никита медленно ковыляет по дороге, опираясь на толстую палку. Белка, как всегда, шла рядом, не отставая ни на шаг. — Здравствуй, дед Никита, — поздоровалась я. Он остановился, приподнял свою старую кепку и улыбнулся мне своей беззубой улыбкой. — Здравствуй, девонька. Что читаешь? — Да так, сказки, — ответила я, захлопнув книгу. — Сказки — это хорошо, — кивнул дед Никита, — в них правда жизни есть. Только за красивыми словами ее разглядеть надо уметь. Белка прижалась к его ноге, словно поддерживая старика. — Как Белка? — спросила я, наклонившись, чтобы погладить ее по мягкой шерсти. Белка в ответ лизнула меня в руку. — Ничего, живет, — ответил дед Никита, — стареет, конечно. Но не жалуется. Она у меня кремень-баба. — Жалко ее, — вздохнула я, — один глаз… Дед Никита помрачнел. — Да, жалко. Зверье же тоже чувствует. Какой-то изверг ей так жизнь поломал. Солью в глаз. За что? Не понимаю. Я замолчала, не зная, что сказать. В глазах деда Никиты застыла такая боль, что у меня сердце сжалось. — Ладно, пойду я, — проговорил он, словно очнувшись, — надо Белку покормить. Да и самому поесть не мешает. Он пошел дальше, а я смотрела ему вслед. В его сутулой фигуре чувствовалось одиночество и какая-то невыразимая тоска. На следующий день я решила навестить деда Никиту. С пустыми руками же не пойдешь, поэтому взяла с погреба баночку бабушкиного вишневого варенья и пошла к нему. Когда я постучала в дверь, Белка тихонько зарычала. Но, узнав меня, тут же завиляла хвостом. — Здравствуй, Белка, — поздоровалась я и вошла в дом. Дед Никита сидел за столом и чинил старую обувь. — Ой, а я как раз собирался чай пить, — обрадовался он, увидев меня, — проходи, девонька, садись. Я поставила варенье на стол. — Это вам от бабушки, — сказала я, — вишневое. — Спасибо, — поблагодарил дед Никита, — как раз к чаю будет. Он поставил чайник на плиту и достал из шкафа две кружки. — Расскажи мне что-нибудь, дед Никита, — попросила я, когда мы сели пить чай, — про жизнь, про войну… Дед Никита задумался. — Про войну рассказывать — это тяжело, — сказал он, наконец, — там такого насмотрелся, что до сих пор в кошмарах снится. А про жизнь… Жизнь она разная бывает. И хорошая, и плохая. Но главное — не терять надежду. И верить в добро. Он помолчал, а потом посмотрел на Белку, которая лежала у его ног. — Вот, взять хотя бы эту собаку. Кто-то ей жизнь сломал, а она не озлобилась. Любит меня, радуется каждому дню. У нее надо учиться. — Вы ее очень любите, да? — спросила я. — Люблю, — ответил дед Никита, — она мне как дочь родная. Один я совсем остался. Жена давно умерла, дети разъехались. А Белка всегда рядом. Она моя радость, моя опора. Я смотрела на них и понимала, какая между ними связь. Они нашли друг друга в этом мире, они стали друг для друга семьей. — А что будет, когда Белка помрет? — спросила я, не подумав. Дед Никита побледнел. — Не говори так, — прошептал он, — я этого не переживу. Она для меня все. Мне тут же стало стыдно. Ну не дура ли, а?! Что несу, сама не знаю. — Простите, дед Никита, — пробормотала я, — я не хотела вас обидеть. — Ничего, девонька, — сказал он, вздохнув, — все мы когда-нибудь помрем. Но пока живы, надо радоваться каждому дню. И ценить тех, кто рядом. После этого я часто приходила к деду Никите. Мы пили чай, разговаривали, я помогала ему по хозяйству. А Белка всегда была рядом, ласково заглядывая в глаза. Однажды дед Никита заболел. Бабушка с дедушкой вызвали скорую, и его увезли в больницу. Белка осталась одна. Я каждый день ходила к ней, кормила, гуляла. Она скулила и металась по двору, словно потеряла что-то очень важное. В ее глазах читалась такая тоска, что у меня сердце разрывалось. Когда деда Никиту выписали из больницы, Белка неистово залаяла (впервые за все время, что я ее знала!) и бросилась ему навстречу, сбивая его с ног. Он обнял ее и заплакал. — Я тоже по тебе скучал, Белка, — шептал он, — я думал, что больше тебя не увижу. Я смотрела на них и понимала, что они не могут жить друг без друга. Они — одно целое.
