Валентина замолчала. Не потому, что не знала, что сказать, а потому что знала — слишком хорошо.
— Марина, у меня пенсия двадцать три тысячи. В месяц. Ты серьёзно?
— Но ты ведь копишь! Я ж вижу — ты не живёшь на широкую ногу. Вон, фарфоровый домик этот…
Валентина резко встала.
— Ты пришла просить у меня деньги на обучение твоего племянника, зная, что у меня единственная мечта в жизни — поездка. Не машина. Не ремонт. Не поездка в Турцию. Просто поездка на Байкал. За свои. С пенсии. За тридцать лет работы и ещё пять вдовства. А ты сейчас сидишь и глазками хлопаешь, как будто это нормально. Ты вообще слышишь себя?
— Валя… Ну что ты… Он ведь мальчик хороший. Он будет тебе благодарен!
— Я не банк. Мне от его благодарности тепло не станет. И это не «он будет благодарен» — это «ты хочешь, чтобы я за него заплатила». Вот и скажи честно.
Марина потупила взгляд. Это было единственное честное движение за весь вечер.
— Ну… Если не ты… Кто? Он ведь не виноват, что у нас денег нет. Ты всё равно одна, Валюша. Ну, а так хоть доброе дело сделаешь. Всё лучше, чем на старости лет по России кататься…
По России кататься.
Вот оно. Вот где всё срезонировало. Валентина вдруг поняла, что она не просто «вдова с пенсией». Она для них — тупо кошелёк. Сентиментальный, наивный, с пирожками. Без детей, без шумной родни, без адвоката.
Но у неё была мечта. Старая. Настоящая. И она не хотела, чтобы её снова поставили на паузу, как это делали всю её жизнь: сначала муж, потом работа, потом больница, потом похороны.
И вдруг, в абсолютной тишине, Марина добавила, почти шёпотом:
— А если не заплатим сейчас — он не поступит. Это билет в жизнь, Валя… Ты же не пожалеешь?
Валентина ничего не ответила. Просто молча встала, пошла на кухню, взяла эти два чертовых пирожка и аккуратно, не глядя, положила обратно в пакет.
— Марина. Забери вот это. И давай так. Я подумаю. Ответ дам через неделю. А пока — мне нужно побыть одной.
— Ну… хорошо. Только не тяни. Время — не резиновое…
— Вот именно, — кивнула Валентина, глядя прямо ей в глаза, — время — не резиновое. Моё тем более.
Дверь закрылась.
А потом наступила тишина. Такая густая, что казалось, она капала с потолка.
Валентина подошла к полке, сняла копилку-домик и прижала к себе, как ребёнка.
— Не дам я тебя. Пошли они все…
Но про себя всё же подумала:
А если правда — пацан без учёбы останется? А если я потом пожалею?
И вот с этим вопросом она пошла спать. Точнее — валяться в кровати и смотреть в потолок.
Потому что спать, когда тебя держит за горло совесть, просто не получается.
Всю неделю Валентина ходила с лицом, как будто у неё камень в ботинке. И достать не может, и идти надо. Она стирала, поливала цветы, варила что-то невразумительное из макарон и сосисок, которые ещё в прошлом месяце должны были закончиться, но жили, как тараканы.
Марина не звонила. Видимо, решила сыграть в холодный шантаж: «Если долго молчать — может, Валюша сама предложит». Или просто сидела и мылась в собственной правоте.
