— Это что же, — Мария прислонилась к перилам. — Вы хотите сдать этот дом, чтобы оплачивать… дачу? А эту — сдать? Серьёзно?
— Это инвестиция, — кивнула Ольга Петровна, закатив глаза, как будто повторяла вслух учебник «Финансовая грамотность для пенсионеров». — Там можно будет сдавать посуточно. Всё автоматизировано. Сейчас это модно. А здесь — просто дыра.
— Дыра — это в вашем воображении, — резко сказала Мария. — Здесь — мой дед. Его смех, его запах, его молчание, когда он заваривал чай. Здесь всё дышит им.
— Тебе нужен психолог, — свекровь резко встала. — Ты держишься за стены. Как будто дедушка в этих стенах. А он умер. Понимаешь? Его нет. И ничего уже не будет.
У Марии в глазах запеклось. Горячо. От обиды, от боли. Но она молчала. Потому что не хотела давать Ольге Петровне то, чего та явно ждала — слёз.
— А у вас, Ольга Петровна, всё ещё нет ни капли уважения к чужим чувствам. Как вы вообще детей воспитали? Ах да… Один сын, и тот — банкир. Любит деньги, как вы.
— Мария! — голос свекрови поднялся. — Не смей меня учить. Ты до тридцати трёх лет даже ипотеку не оформила. Кем ты работаешь? Фрилансерка? Без пенсии, без будущего? Всё у тебя «дедушка, веранда, сирень». А жизнь — вот она! Смета, аренда, акты. Деньги на счёте!
— А я не хочу такой жизни. Ивана себе оставьте. И свой проект с дачей тоже. Я здесь останусь.
— А как же брак? — голос у свекрови стал тихим. Почти злым. — Иван тебя любит. Просто ты его раздражаешь. Он хочет стабильности. Дом для него — это вложение. А не мемориал.
Мария повернулась и пошла в дом. Медленно, чтобы не дать себе упасть. Чтобы не разрыдаться прямо сейчас.
— Знаете, Ольга Петровна, — сказала она, не оборачиваясь. — У меня есть ключи. И я останусь. А у вас — только план, как заработать на памяти человека, которого вы никогда не любили. Дед вас не терпел. И вы его тоже. А теперь хотите сдать его дом под аренду? Поздно.
Дверь за Марией захлопнулась. Свекровь осталась одна на веранде, будто актриса после репетиции. Шепнула в пространство:
— Бездарная ты актриса, Маша… бездарная.
А где-то внутри дома, в тишине, Мария села у дедушкиного шкафа. Там, в ящике, лежали старые письма, ордена, его очки с толстым стеклом и пожелтевшее фото с армейской заставы.
Она крепко сжала пальцами одно из писем.
И поняла: всё. Назад пути не будет. Вечер опустился быстро, как крышка старого чемодана — с лёгким скрипом и ощущением чего-то незаконченного. Мария сидела у камина, который зажгла больше для ритуала, чем от холода. Дрова потрескивали, как будто дом соглашался с её решением. Она впервые за долгое время ощущала: здесь её никто не тронет. Здесь никто не ткнёт словом, не обесценит, не спросит: «Ну ты чем вообще занимаешься весь день, Маша?»
В дверь постучали. Один раз. Второй. Потом решительно, с нажимом. Уж не пожарные ли? Хотя, скорее всего — хуже. Она открыла, не торопясь. И правильно. На пороге стоял Иван. В костюме, при галстуке, как будто собирался не в дом жены, а на совещание по отчётности.
