— Маша, — голос его стал глухим, почти злым. — Ты ничего не добьёшься. Ты одна. У тебя нет работы. У тебя… нет ничего.
Она улыбнулась.
— Ошибаешься. У меня есть дом. Есть вера в себя. И самое главное — есть свобода. А у тебя есть мама. Поздравляю.
Он смотрел на неё так, будто впервые увидел не жену, а чужую. Реально чужую.
— То есть ты выбрала дедушкин сарай вместо семьи?
— Я выбрала себя, Ваня. Себя. И, между прочим, это не сарай. Это — моя крепость.
Он больше ничего не сказал. Вышел. Молча. Как проигравший брокер, вложившийся не в те акции.
Мария ещё долго стояла у окна. На улице — темнота. Но в душе у неё стало светлее.
Потому что впервые за долгое время она сделала не как надо. А как правильно.
Мария проснулась рано. Так рано, что даже птицы ещё не начали орать свои утренние арии, будто дирижируют пробуждением всей деревни. Окно было приоткрыто, и утренний воздух щекотал кожу прохладой — такой, как бывает только в начале чего-то важного.
Сегодня я подаю на развод. Мысль пришла, как доктор в приёмный покой: строго, без лишних вопросов, по делу.
На кухне кипел чайник. Кофе она теперь не пила. От него оставалась дрожь, как от общения с Ольгой Петровной. А вот чай — крепкий, чёрный, с ломтиком лимона — стал её утренним союзником.
Мария уже почти оделась, когда у калитки затрещал велосипед. Велосипед, между прочим, с жёлтым багажником и ужасно наглым звонком, который ещё в девяностые бесил её деда. А за рулём, как водится, был Пашка Ракитин.
Вот это поворот, — подумала она, открывая дверь.
— Здорово, Маш! — заорал он, будто был не в утренней тишине, а на митинге. — Ну ты даёшь! Говорят, Иван в город уехал, как в фильме: один, без титров, с драмой. А ты тут как королева, — он поставил велосипед и уселся прямо на крыльцо, как будто они расстались не десять лет назад, а вчера, на дружеской вечеринке.
— Привет, Паш. Ты чего нарисовался? Или решил, что раз я теперь без мужа — пора «вспоминать молодость»?
— Ага, а ты как думала! — он рассмеялся, но в голосе было что-то странное. — На самом деле, я в магазин ехал, да вспомнил: тут ведь ты теперь хозяйничаешь. Решил, проверю, не одичала ли от свободы.
— Одичала. Сама себя боюсь, — фыркнула Мария, но сквозь шутку проскользнуло тепло. Всё-таки Пашка — это было до Ивана. До всей этой жвачки под названием «правильная жизнь».
Он посмотрел на неё. Внимательно. Без подкола.
— А если серьёзно, Маш… Ты держишься. Красавица. Я всегда знал, что у тебя внутри — не сахар, а бетон.
— Бетон с трещинами, — усмехнулась она, — но, знаешь, крепкий.
Паша замолчал. Потом почесал затылок.
— Я тут слышал… Ольга Петровна собирается дом через суд отжать. Типа «моральное участие семьи в содержании имущества». В деревне уже все судачат.
Мария побледнела. На секунду. Но тут же собралась.
— Пусть пробует. Дом на меня оформлен. Завещание, кадастр, всё есть. А моральное участие — это что, она тут перила целовала?
