— Да. Без оскорблений, без театра. Просто расставим точки. У тебя есть сын, у меня — муж. И это один и тот же человек. Проблема в том, что ты хочешь, чтобы он был больше твоим, чем моим.
— Он мой сын, — жёстко произнесла она. — Я его родила, поднимала. Где ты была, когда он болел в школе? Когда у него были синяки на тренировках?
— Где я была? — Алина не выдержала. — Да рядом! В роддоме, когда он за руку меня держал, как трясущийся подросток! В квартире, когда не было денег на ремонт! Я с ним — в реальности, а не в воспоминаниях!
— У вас всё временное, — отрезала свекровь. — Пришли, поколдовали, да и разбежались. А мать — она одна.
— Не путай материнство с тиранией, — Алина резко наклонилась вперёд. — Ты любишь его? Хорошо. Я — тоже. Только я не претендую на всё и сразу. Я просто хочу, чтобы ты оставила нам возможность жить. Не выживать под твоим контролем, а жить. В нашем ритме. С нашими ошибками. Без твоих инспекций в шкафу и проверок пыли на подоконнике.
Людмила Петровна тяжело выдохнула. Пауза затянулась. Она смотрела на Алину и будто в первый раз действительно увидела не «жену сына», а женщину.
— Ты не мягкая, — наконец сказала она. — Ты колючая. Нервная.
— Я — уставшая. Это разные вещи.
— А ты хоть знаешь, как это — быть одной? Когда никто не звонит. Когда сын уехал, внука не вижу…
— А ты подумай, почему так, — тихо ответила Алина. — Я ведь никогда не запрещала. Просто после некоторых твоих «воспитательных» методов, Кирилл плачет, когда слышит твой голос по телефону. Ты его однажды наругала за то, что он не вытер руки полотенцем, а штанами. Он после этого неделю молчал. Это нормально?
Людмила Петровна отвела взгляд. Губы сжались.
— Я старой школы.
— А мы — новой. Но это не значит, что мы враги. Мы — семья. Если ты хочешь быть внуку бабушкой, а не страшилкой из тумбочки, тебе придётся быть мягче.
— И ты хочешь, чтобы я пришла, извинилась, испекла пирог и сказала: «Я была не права»?
— Нет, — честно ответила Алина. — Просто хочу, чтобы ты поняла: теперь есть границы. У нас семья. Ты — в ней, если принимаешь правила. Не хочешь — не лезь. Но я не позволю тебе больше оскорблять ни меня, ни моего сына. Ни словом, ни взглядом. Это последний раз, когда мы с тобой говорим так спокойно.
Пауза. Молчание. Треск чашки — официантка поставила чай для Людмилы Петровны, и та вздрогнула.
— У вас теперь модно — всё по-честному? — вдруг произнесла она.
— Да. Особенно в семье.
Людмила Петровна медленно взяла чашку. Пальцы дрожали. Она не пила. Смотрела на чай, как будто он должен дать ответ.
— Ладно, — сказала наконец. — Я подумаю. Я не обещаю стать сахарной бабушкой. Но… я не хочу терять внука. И сына. Хотя бы из-за этого.
— Начни с малого, — Алина встала. — Не комментируй мой суп. Этого будет достаточно для старта.
Через неделю Людмила Петровна пришла в гости. Не внезапно — заранее позвонила. Принесла конструктор Кирюше и… коробку конфет.
Алина открыла дверь. Вздохнула. Посмотрела на неё с лёгкой усталостью.
— Ну что? — спросила она.
