— Ну и? — наконец, сказала Алина. Голос спокойный, но за этим спокойствием — лёд, который хрустит под ногами.
Максим молчал. Потом всё же выдохнул:
— Я знаю, что она перегибает. Но ты тоже… ну, могла бы иногда… ну, как-то…
— Как-то — это как? — Алина подняла глаза. — Притвориться, что мне весело, когда на меня наезжают по всем фронтам? Или сказать ей спасибо за балаклаву с ушами?
Максим почесал затылок. Его любимый жест, когда он не знает, как выкрутиться.
— Слушай, она у меня одна, Алин. Я между вами, как… не знаю… как кот, которого за усы в разные стороны тянут.
— А я, значит, не человек, а мебель? — Алина усмехнулась. — Стою у плиты, стираю, бегаю на работу, с ребёнком уроки — и при этом обязана улыбаться твоей маме, которая считает меня размазнёй?
— Она просто волнуется, — буркнул он.
— Ага. Особенно, когда ведёт учёт, сколько соли я кладу в суп. Это по любви, конечно.
Максим сел. Посмотрел на неё устало, как учитель на повторщика:
— Ну хочешь, давай съездим к твоим родителям на выходные. Может, развеемся. Они хотя бы не устраивают истерику из-за манной каши.
— Потому что они не считают себя центром Вселенной, — отрезала Алина. — И кстати, я им уже звонила. Мы поедем.
— Уже? — удивился он. — А я думал, ты со мной сначала обсудишь.
— Максим, ты полдня стоял молча и пытался не разозлить маму. Прости, но я не увидела с кем тут можно обсуждать.
Он встал. Снова пошёл к окну. И снова не закурил.
— Ты думаешь, мне легко? — спросил он вдруг. — Ты думаешь, я кайфую, когда вы тут грызётесь? Я как между двумя гранатами с выдёрнутой чекой.
— Не грызи нас, и чека останется на месте, — сухо отрезала она.
Максим вздохнул.
— Знаешь, что самое обидное?
— Что?
— Что я люблю вас обеих. А вы делаете вид, что это вообще невозможно.
— Невозможно — это любить человека и при этом позволять ему разрушать другого, — сказала Алина тихо.
Дом её родителей пах валерьянкой, котлетами и успокоением. В прихожей — старая тумбочка с отломанной ручкой. На стене — облупленный термометр. Но тут дышалось легко. Кирюша уже играл с дедушкой в машинки, Алина сидела на кухне с мамой и папой.
— Ну что, опять свекровь твоя? — мягко спросила мама. Она была человеком без острых углов, как варёная картошка. И такой же тёплой.
— Да она не просто свекровь, она… следственный комитет в юбке, — фыркнула Алина. — Я боюсь уже на плите что-то готовить — вдруг это против её стандартов.
— Макс что? — спросил отец. Он говорил редко, но в точку.
— Стоит между нами, как худой буфер. Типа, «давайте жить дружно». А я не могу больше. Или он с нами, или с ней. Простите, что так говорю, но я устала.
Отец покивал. Пошёл в комнату, вернулся с коньяком и тремя рюмками.
— Ну, раз разговор взрослый, — сказал он, разливая. — Ты, Алина, не бойся быть жёсткой. Иногда, чтобы сохранить семью, надо кого-то выставить за дверь. В прямом смысле.
— Мне не хочется вражды, пап…
