Игорь улыбнулся. И почему-то эта улыбка показалась ей не жалкой, как раньше, а настоящей.
Вечер прошёл в странной тишине. Без скандалов. Без претензий. Даже свекольный салат нарезался как-то особенно мирно — впервые за долгое время.
Но в голове у Алины уже шёл другой сценарий. Она знала: один разговор — не спасение. Игорю нужно будет выбирать. Между мамой — и ею. Между «так заведено» — и «так будет правильно».
И если он не выберет… то она уже знала, как выходить из дома. С чемоданом. И без сожалений.
Когда Алина вернулась с очередной смены — глаза на лоб лезли от недосыпа, в сумке валялся телефон, который она отключила ещё в обед, а в голове стоял только один план: ванна, пельмени, смерть до утра. Но дома её ждала… ну конечно. Как же без этого.
Светлана Ивановна. Сидит на кухне. В халате. В её, между прочим, Алинин халате. И пьёт кофе. В кружке с надписью «Лучший медик месяца». А рядом — Игорь. С таким лицом, как будто его только что избили, но он не уверен, кто именно.
Алина сняла ботинки. Молча. Медленно. Как будто боялась, что если сейчас резко двинется — не выдержит, и будет первая в городе медсестра, обвинённая в покушении на родственников при отягчающих обстоятельствах.
— Ты опять с дежурства? — поинтересовалась Светлана Ивановна таким тоном, будто Алина, не дай бог, с курорта вернулась.
— Нет. Я, собственно, из Турции. С анимацией. Сейчас пойду разучивать танец живота, мама Игоря.
Игорь открыл рот. Потом закрыл. Светлана Ивановна проигнорировала.
— Ты знаешь, Игорёк мне сегодня так пожаловался… Сказал, ты его совсем не слушаешь. Он у меня мальчик тонкий, чувствительный. А ты всё со своими уколами да бинтами. Где женская нежность, Алина? Где забота?
— Наверное, у тебя на даче, Светлана Ивановна. Вместе с грядками и компотами. Найдёшь — передай привет.
Игорь встал. Начал, как обычно, мяться.
— Алин, ну ты не злись. Мы тут просто посидели, поговорили. Мама… ну, она волнуется…
— Да. Сильно волнуется. Аж до моего холодильника добралась. Это ты её пустил, Игорь?
— Ну… Она хотела поговорить. Сказала, что между нами трещина, и надо что-то делать…
Алина присела. Глядя прямо на Игоря. В глаза. Сухо, без эмоций. Как на приёме пациента, у которого подозрение на сотрясение здравого смысла.
— Ты хочешь что-то делать, Игорь? Тогда давай я тебе помогу. Прямо сейчас. Достаю чемодан, укладываю твои футболки с «Арсеналом» и отвожу вас с мамой на дачу. Там вы и будете «что-то делать». Грядки, котлеты, забота. Только ты мне больше не звони. И маме своей не давай.
— Ты что, серьёзно? — пролепетал он, глаза побелели, как у капустного листа в кипятке.
— Абсолютно. Я не хочу больше объяснять, что я не тумбочка. И не часть «вашей семьи», если в этой семье моё мнение не считается. Я работаю, Игорь. Я лечу людей. Я сплю по три часа. А дома получаю выговор от твоей мамы за то, что не полила огурцы?
Светлана Ивановна вскочила.
— Вот! Вот, Игорь! Ты слышал? Она даже не скрывает, что ненавидит нас!
Алина повернулась к ней. Медленно. Очень медленно.
