— Я не ненавижу. Я устала. Устала быть злой из-за того, что вы с сыном не можете понять одну простую вещь: я — человек. А не сервис. Если бы вы вместо «что ты опять недовольная» спросили «как ты?» — может, и не пришлось бы выгонять вас из своего дома. Да, из своего, между прочим. У квартиры два собственника. И если ты, Игорь, вдруг забыл — мама тут не прописана.
— Мама сказала, ты всё сломала! — выпалил Игорь. — Нашу семью! Дом! Отношения! Всё пошло по п…
— Нет, Игорь. Не я всё сломала. Я просто перестала подстраиваться под вас. Перестала молчать. А если семья держится только на том, что одна молчит, чтобы другие не обиделись — это не семья. Это секта. С оладьями.
Светлана Ивановна вдруг вспыхнула, как старая штора (ой, прости, не штора — гардина! Всё, молчу). Подбежала к Игорю, схватила его за руку.
— Пойдём, сынок. Нам тут не рады.
— Да вы здесь и не живёте, — отрезала Алина. — И я больше не собираюсь вам напоминать об этом каждый раз, как вы решите устроить мне контрольную проверку на выгорание.
Они ушли. Без пакетов. Без закаток. Даже тапки свои не забрали — Алина потом их в пакет сложила и поставила у двери, подписав маркером: «На историческую родину. С любовью. Алина.»
Прошло два месяца.
Алина сняла себе маленькую студию недалеко от больницы. Тихую. Чистую. Без напоминаний о том, что её место — за плитой. Игорь звонил. Писал. Приезжал. Но как-то без энтузиазма. Один раз даже приехал с цветами. Сказал: мама поняла, что перегнула, теперь будет по-другому.
Алина взяла цветы. Поставила в унитаз. Игорь понял. Больше не приезжал.
В пятницу она сидела на диване с подругой. Смеялись. Пили вино из стаканов, потому что бокалы были нафиг не нужны. Улыбалась. Спокойно. Не истерично, не сквозь усталость. Просто — как человек, который вернул себе свою жизнь. И знаете что? Это было лучше всяких дач.
Финал. И, как говорится, без возврата.
