— А ты думаешь, я не чувствую себя между вами, как в мясорубке? — вскипел он. — Ты хочешь, чтобы я маму выгнал? Ты хочешь, чтобы я Серёжу кинул?
— Я хочу, чтобы ты стал взрослым мужиком, а не переводчиком с маминого на нормальный! — сорвалась она, впервые за долгое время. — И если ты не способен сам принимать решения, то я приму их за тебя.
Он ушёл хлопнув дверью. Как и всегда.
На следующий день Галина Петровна пришла снова. Без звонка. Без пирожков. Только с лицом, как будто ей вместо зубов вставили кирпичи.
— Всё. Я молчать больше не буду, — заявила она, проходя внутрь. — Ты думаешь, я тебя не раскусила? Ты себе мужа из нашей семьи выдернула, как зуб, и думаешь, мы тебе ещё спасибо скажем?
— Галина Петровна, если вы сейчас не выйдете из моей квартиры, то выйдете уже с протоколом, — тихо сказала Ангелина, доставая телефон.
— Ха! — свекровь усмехнулась. — Квартирка-то не твоя, а Ванечкина! На нём и записана. Так что и ты тут — никто.
Ангелина на секунду замерла. Сердце провалилось куда-то в пятки, а оттуда поднялось и ударило током. — Что? — одними губами прошептала она.
— Да, милочка. Доверяй, но проверяй. Муж тебе как-то «забыл» рассказать, что пока ты думала, как расставить семейные реликвии, он переписал квартиру на себя. Ну и на Серёжу, в долю. Как брату. Помог. Свет померк. Воздуха не стало. Мозг отказался воспринимать. Но тело само пошло к сейфу. Руки сами достали украшения. Один за другим. Точно знали, что делать.
— Что ты делаешь? — ахнула Галина Петровна.
— Показываю, что такое настоящая ценность. — Ангелина медленно подошла и сунула ей в руки тяжёлую шкатулку. — Возьмите. Продавайте. Спасайте кого хотите.
— Правда? — свекровь от удивления даже шагнула назад.
— Правда, — спокойно ответила она. — Только вот завтра — я подаю на развод.
Галина Петровна остолбенела. — Что ты сказала?
— То, что вы всегда хотели услышать. Я ухожу. Вам осталась квартира. Вам остался Ванечка. Вам осталась коллекция. А я — себе.
Дверь захлопнулась за её спиной. Впереди была ночь. И свобода. А за спиной остались реликвии, семья, ложь — и шкатулка, которую теперь будет разъедать не время, а совесть.
Через два дня Ангелина проснулась в старенькой двушке на Проспекте Мира, у тётки, которую не видела лет пять. Кровать была жёсткая, чайник — со свистком, как в 90-х, а в ванной пахло мятой и стиральным порошком, которым тётя Ира мыла не только бельё, но, кажется, и жизнь. Но ей было здесь легче дышать. Свободнее.
Ваня звонил одиннадцать раз. Одиннадцать. Последний звонок пришёл в 4:47 утра. Сообщение было лаконичным: «Ты правда ушла?»
Она не ответила.
— Чай пить будешь? — тётя Ира выглянула из кухни. — Или снова будешь сидеть, как на допросе без адвоката?
— Боюсь, я и есть свой адвокат, прокурор и палач, — Ангелина устало потёрла виски. — Хотя, скорее, свидетель обвинения.
— Ну так рассказывай, кого забороть надо, — тётка поставила перед ней кружку с дымящимся чаем и плеснула в него щедрую ложку варенья. — Я могу. У меня ещё кукушка не поехала, хоть и подруливает.
