Субботы у Ангелины были как утренний кофе — всегда одинаковые, чуть горьковатые, но привычные. Она мыла полы в одних и тех же серых шортах, вдыхала запах средства с хлоркой и представляла, как бы выглядела её жизнь без мужа и его бесконечно «мудрой» мамы, которая снова стояла у двери с пирожками и повесткой в семейный суд.
— Ты что, на швабру замуж выходила? — Галина Петровна уже с порога отравила атмосферу — весело, звонко, с налётом усталой враждебности.
— Ну, хоть кто-то в этом доме стабильный, — спокойно парировала Ангелина, не отрываясь от пола. — Не ломается и не требует внимания.
— Я, между прочим, пришла поговорить по-человечески, — притворно вздохнула свекровь, кладя пакет с выпечкой на стол, как дипломат кладёт оружие на стол переговоров. — С Ванечкой надо помочь. И Сереже, брату его. Ты же понимаешь, семья — это святое.
— Ага, особенно, когда она как церковь — всё берёт, ничего не даёт, — Ангелина выпрямилась и вытерла лоб. — Ну, говори, чего хотите на этот раз.
— Сын мой хороший, ты знаешь. Добрый. А вот брат его попал в передрягу… Галина Петровна села по-хозяйски, поудобнее, как будто собиралась задержаться надолго.
— Заложил свою долю в квартире, теперь банк дышит в затылок. А если не выплатим — и Ванечкина доля туда же уйдёт. Ну, и ты, как член семьи, должна…
— Стоп. Как кто? — переспросила Ангелина, усевшись напротив и глядя прямо в глаза. — Я что, подписывала бумагу о солидарной ответственности за всех ваших родственников?
— Не передергивай, девочка, — свекровь усмехнулась. — Мы ведь семья. Надо продать украшения. Бабушкины. Ты ж сама говорила, что они ценность. Вот. Ценность. Настоящая. Сейчас как раз пригодится.
Ангелина встала. Медленно. Сдержанно. Как женщина, которая шесть раз считала до десяти, но всё равно дошла до двенадцати.
— Вы сейчас серьёзно? — она склонила голову, как будто Галина Петровна была плохо работающим телевизором. — Это семейная реликвия. Она моей бабушке от прабабки осталась. И вы хотите, чтобы я её отдала, чтобы Серёжа, у которого даже стабильной работы нет, разруливал свои мутные дела?
— Ты сама ничего не понимаешь! — Галина Петровна резко встала, в голосе дрожали нотки обиды, но глаза блестели, как у хищника перед прыжком. — Украшения лежат в сейфе, а семья рушится! Ты думаешь только о себе! Эгоистка!
Ваня пришёл поздно вечером, когда Ангелина уже стирала половики, стараясь выбить из них раздражение. Он снял куртку и бросил её на стул — как вестник разрухи. Лицо было усталым, руки дрожали, как у наркомана на первом допросе.
— Ма говорила с тобой? — спросил, не глядя. Ангелина кивнула. — Ну? И что ты ей сказала?
— То же, что и скажу тебе сейчас: продавать я ничего не буду. Ни грамма золота. Ни винтажного кольца. Ни заколки с сапфиром. Это — моё. Не наше. Не твоё. Не ваше. М-о-ё.
— Ты упрямая, как… — начал он и осёкся. — Как моя мать.
— Вот именно. Поэтому и не сдамся. Я ей проиграла один раз — когда согласилась жить рядом. Второй не будет.
